В каких семьях рождаются гении? С одной стороны, можно сказать, что родители Гоголя были вполне обычные люди – добрые, набожные, в меру образованные, любили друг друга и жили в мире и согласии. А с другой стороны, они были совершенно необыкновенные люди! Поэтому подробный рассказ о жизни Николая Васильевича мы должны начать издалека, задолго до его рождения.
В.А.Гоголь-Яновский, отец писателя
Итак, Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский, отец писателя, происходил из старинного украинского рода. Один из его предков, Остап Гоголь, прославился как казачий атаман. Прадед и дед Н.В.Гоголя были священниками, поэтому Василий Афанасьевич, согласно семейной традиции, обучался в Полтавской семинарии, однако затем выбрал мирскую карьеру. Проработав некоторое время по почтовому ведомству, он вышел в отставку коллежским асессором и удалился в имение в Васильевке, чтобы помогать родителям вести хозяйство. По складу характеру он был необычайно мечтательным и, видимо, несколько сентиментальным. Всюду в саду он обустраивал маленькие беседки, шалашики, аллеи в парке носили поэтические названия. Особенным покровительством Василия Афанасьевича пользовались птицы. Так, стирать бельё в пруду крестьянам было запрещено, так как шум колотушек, которыми это самое бельё отбивали, мог потревожить голубей и соловьёв. Сам же барин писал стихи и пьесы, любил читать и знал латынь. Совершенно невероятной кажется нам сейчас история женитьбы Василия Афанасьевича. Однажды, будучи тринадцатилетним подростком, он во сне увидел Матерь Божию. Она указала ему на маленькую незнакомую девочку, игравшую возле него и сказала: «Ты женишься на ней, вот твоя избранница». А через некоторое время Василий Афанасьевич с родителями отправился в гости в соседнее имение и там увидел семимесячную девочку на руках кормилицы, дочку помещиков Косьяровских. И сразу понял, что это и есть та самая девочка из его сна! Мария Ивановна воспитывалась у тётки, как раз в соседнем имении, и все эти годы Василий Афанасьевич наведывался к ней в гости, играл с ней в куклы, строил карточные домики, чем, конечно, очень удивлял тётушку.
М.И.Гоголь-Яновская, мать писателя
А как в старину умели ухаживать! Однажды четырнадцатилетняя Мария Ивановна прогуливалась с няньками по берегу реки, как вдруг услышала божественные звуки музыки, доносившиеся с противоположного берега, где как раз и располагалось соседское имение. Музыка сопровождала её на протяжение всей прогулки. Пора было признаваться в любви и делать предложение! Но юная барышня была скорее удивлена и напугана, чем польщена. Она лишь сказала, что любит Василия Афанасьевича, как любит она и весь окружающий мир, и, как и полагается в подобных ситуациях, стремительно выбежала из комнаты. Несчастный влюблённый поделился своим горем с тётушкой, и та как женщина мудрая, взялась всё уладить. Вскоре сыграли свадьбу, однако из-за крайней молодости невесты, молодым не позволили жить вместе. Однако они так тосковали друг без друга, что через месяц родители сжалились – Мария Ивановна переехала к мужу. Свёкр и свекровь встретили её, как родную. Как же жили молодые? Да, наверное, примерно так, как позже опишет Николай Васильевич в «Старосветских помещиках» - особенно нигде не бывали, старались не расставаться даже на несколько часов, вмести читали, объезжали угодия. Мария Ивановна признавалась, что никогда не бывала ни на балах, ни на иных шумных собраниях. Муж не хотел, чтобы юная супруга получала уж слишком хорошее образование, ведь сам он никаких иностранных языков не знал. Зато ей в совершенстве пришлось изучить сложную науку ведения хозяйства. Как командовать прислугой, варить варенья, делать соленья, содержать в порядке дом и сад? Попробуйте-ка! У Марии Ивановны получалось отлично. И вот 20 марта 1809 года в семье наконец родился долгожданный первенец, названный Николаем в честь Николая Чудотворца – Николай Васильевич Гоголь.
Детство в имении
Можете представить себе радость родителей, у которых, наконец-то, после двух мертворожденных детей рождается вполне жизнеспособный, хотя и очень хилый ребёнок! Ради благополучного исхода беременности Марии Ивановны были приняты все меры: заказывались требы в храме, отслужили благодарственный молебен, горела лампадка перед иконой святителя Николая. И рожать Мария Ивановна отправился в Сорочинск, к доктору Михаилу Трахимовскому, так что родной дом Николая Гоголя вовсе не родительская усадьба в Васильевке. И конечно, мать очень боялась потерять долгожданного сына. Оттого маленький Николай был окружён безоговорочным обожанием, и позиций этих не поколебало ни рождение сестры Марии в 1811 году, ни брата Ивана в 1812. «Я ничего в детстве сильно не чувствовал, я глядел на всё, как на вещи, созданные для того, чтобы угождать мне», - писал он позднее матери. Что мы знаем о детстве Николая Гоголя? Пожалуй, только несколько ярких эпизодов. Вот, например, в очень раннем возрасте его заинтересовали церковные росписи, изображающие адские муки. Мария Ивановна, будучи женщиной крайне набожной, на вопрос сына о том, что же там изображено, ответила, видимо, очень обстоятельно, рассказав ребёнку о Страшном суде. После этого Николай не мог спать по ночам, но вот в церковь ходить полюбил. Множество таинственных и героических историй слышал он и от бабушки, Татьяны Семёновны. В её комнатах было полным-полно всяких коробочек, шкатулочек и безделушек, так что Никошу, как его тогда называли, так и тянуло в её комнаты. Сами знаете, какие сокровища бывают у бабушек. Так вот, она могла подолгу рассказывать про запорожских казаков, среди которых был и его славный предок Остап Гоголь. А ещё знала бабушка массу народных песен и сказок, которые не всегда оканчивались всеобщим пиром да свадьбой. Вот откуда появились потом такие жуткие истории, как «Страшная месть». Видимо, от подобных рассказов приключилась и пренеприятнейшая история с кошкой: «Я прижался к уголку дивана и среди полной тишины прислушивался в стуку длинного маятника старинных стенных часов… Вдруг слабое мяуканье кошки нарушило тяготивший меня покой. Я видел, как она, мяукая, осторожно кралась ко мне. Я никогда не забуду, как она шла, потягиваясь, а мягкие лапы слабо постукивали о половицы когтями, зелёные глаза искрились недобрым светом…» Очень страшная это была кошка, так что маленький Николай схватил её, выбежал в сад, и выбросил кошку в пруд, где она и утонула не без его помощи. Потом очень плакал… Но, к счастью, было много другого, ведь дом Гоголей был весёлым, хлебосольным и весьма изобильным, несмотря на то, что семья никогда не была богата. Отец брал его с братом с собой в коляску, когда объезжал имение, и этим поездкам мы обязаны роскошными гоголевскими описаниями необозримых полей со снопами и стогами, жаркого полдня, клонящихся под тяжестью плодов ветвей яблонь и груш в «Сорочинской ярмарке». А дома Николай с удовольствием рассказывал об увиденном всем домашним, и они восхищались тем, как хорошо он умеет всё подметить и описать. На кухне что-то постоянно варилось, парилось и жарилось, было тепло, уютно и привольно. Настоящим приключением становились поездки в гости к дальнему родственнику Марии Ивановны и благодетелю семьи Дмитрию Прокопьевичу Трощинскому, сановному вельможе и отставному министру в его усадьбу в Кибинцах. В аллеях парка играл оркестр, дом весь был наполнен драгоценными и диковинными вещицами, а во флигелях для гостей всегда было достаточно народу.
Причём уехать от гостеприимного хозяина было подчас невозможно, уж очень он обижался. Сам Трощинский был не то чтобы гостеприимным, но без народа не мог. Но вот Василия Афанасьевича Гоголя-Яновского он отчего-то очень любил. Может быть, благодаря его театральным талантам, ведь Василий Афанасьевич сам писал пьесы, руководил их постановкой и исполнял в них главные роли. Николаю разрешалось присутствовать на репетициях, чем он, конечно же, очень гордился. А дома, вдохновившись отцовскими постановками, он пытался сочинять стихи. И ещё он рисовал и даже как-то организовал выставку своих картин в Васильевке. Но пора было учиться. Так что для Николая и Ивана был нанят семинарист, однако дело не двигалось, поэтому в 1819 году родители решили отправить обоих мальчиков в Полтавскую гимназию. Безусловно, оказаться после такой уютной домашней жизни среди множество чужих и не всегда миролюбивых мальчишек было настоящим испытанием, так что дети страдали в предвкушении каникул. Однако эти каникулы закончились весьма печально: от какой-то внезапно настигшей его болезни умер брат Иван, безутешные родители поторопились от греха подальше отправить старшего обратно в гимназию, куда Николай возвращаться уж никак не хотел. Его тихое домашнее детство стремительно подходило к концу.
Нежинская гимназия
Теперь, после смерти младшего брата, на Николая возлагались ещё большие надежды. Он во что бы то ни стало должен был получить прекрасное образование! В Нежине как раз в это время открылась классическая гимназия, основанная князем Безбородко. При помощи Трощинского Николай Гоголь был определён в Нежин в число воспитанников, находящихся на государственном попечении, что освобождало родителей от платы за обучение и пансион. Весной 1821 года отец привёз Николая в гимназию, где мальчику сразу же не понравилось. Но каникулы были не за горами, так что потерпеть было можно. Его будущий товарищ В.И.Любич-Романович так описал его прибытие: « Он был не только закутан в различные свитки, шубы и одеяла, но просто-напросто закупорен. Когда его стали разоблачать, то долго не могли докопаться до тщедушного, крайне некрасивого и обезображенного золотухою мальчика». Да, это только в учебниках литературы гении рождаются на свет сразу в виде бронзовых памятников! А в жизни они подчас даже золотухой болеют и бывают некрасивы, напуганы и нелюдимы. Учиться Гоголю хотелось не очень. Вот мы, например, перед контрольной по математике подойдём к маме и скажем, что, мол, как-то горло болит и вообще всё не так. И почему в 19 веке всё должно было быть по-другому? Вот пытался увильнуть от школы будущий классик: «Приехавши в Нежин, на другой день стала у меня болеть грудь. Ночью так у меня болела грудь, что я не мог свободно дышать. Поутру стало лучше, но грудь моя всё-таки болела, и потому я опасался, чтоб не было чего худого, и притом мне было очень грустно в разлуке с вами». Но родители проявили твёрдость, ведь дать ему хорошее домашнее образование они не могли, к тому же в том же год в семье родилась ещё одна девочка – Анна. А вот распорядок дня в Нежинской гимназии был такой, что впору, действительно, было сбежать. Вставали полшестого утра. Умывались и строем шли в церковь, чтоб перед уроками отслужить молебен. Потом скорее в столовую попить чайку и на уроки – с девяти до пяти часов вечера. Обед, разумеется, был. Ужин в восемь, а в девять, после вечерней молитвы, извольте погасить свет и бабай. В тёплое время года можно было ещё побыть в парке, а вот куда денешься зимой? И когда учить уроки? А предметов было очень много: Закон Божий, литература, русский, латынь (по ней у Гоголя были нули да единицы – он читал под партой книжки!), греческий, немецкий, французский, физика, математика, политические дисциплины, география, история, военное искусство, рисование, танцы.
В примерном поведении Николай Гоголь тоже замечен не был, вот хоть классный журнал почитайте: « 13 декабря (такие-то и Яновский за дурные слова стояли в углу; 19 декабря, Прокоповича и Яновского за леность без обеда и в угле, пока не выучат свои уроки. Того же числа, Яновского за упрямство и леность особенно – без чаю. 20 декабря (такие-то) и Яновский – на хлеб и воду во время обеда. Того же числа, Н. Яновский, за то, что он занимался во время класса священника с игрушками, был без чаю». Поначалу товарищи его недолюбливали и даже звали «таинственный карла». Он был необщителен, однако поразительно наблюдателен и остёр на язык, потрясающе имитировал чужую манеру и особенности, так что довести мог кого угодно, и учителей, и одноклассников: «Знаешь, Риттер, давно я наблюдал за тобой и заметил, что у тебя не человечьи, а бычьи глаза». И так каждый день. Спрашивается, кому такое понравится? Когда Николаю Гоголю было шестнадцать лет, в семье случилась страшная трагедия. Отец его, уже давно болевший, уехал на лечение, но домой уже не вернулся. Мать в то время была беременна, отчаянию её не было границ. Так школьный хулиган и нелюдим остался единственным мужчиной в семье, к тому же и самым старшим из детей. Уже после смерти отца родилась его младшая сестра Ольга. А ещё ведь были и старшие Мария,Анна и Елизавета, мать и бабушка! Он скорбел об отце, поддерживал мать, чувствовал себя теперь ответственным за всё и, наверное, немного гордился. Теперь в своих письмах Николай Гоголь пытался вникать во все детали ведения хозяйства. Однако, куда же деваться, денег на карманные расходы всё равно просить приходилось. Со временем в гимназии стали появляться настоящие друзья, причём все они со временем стали если не знаменитыми, то достаточно известными людьми – Александр Данилевский, Нестор Кукольник (впоследствии автор патриотических трагедий), Евгений Гребёнка (поэт, писавший по-украински), Константин Базили (дипломат и автор книг о Турции и Греции), Николай Прокопович (педагог и поэт), Василий Любич-Романовский (поэт, историк и переводчик). Не случайно, что все они, став взрослыми, занялись литературой. Во-первых, в гимназии они учредили нечто наподобие библиотеки, где библиотекарем был Николай Гоголь. Он педантично следил за тем, чтоб книги не измазали и не испортили, заставляя надевать при чтении специальные напалечники! И это не удивительно, ведь книжки эти покупались самими друзьями на собственные скудные средства. Ну какие у гимназиста деньги! Уроки литературы были кошмарными, и Гоголь с наслаждением передразнивал преподававшего этот предмет П.И.Никольского, для которого стоящая литература заканчивалась, как это водится, лет сто назад. О Пушкине и Батюшкове он и слышать не хотел. Поэтому «Цыган», «Евгения Онегина» и «Полтаву» переписывали от руки в тетрадь. Сами друзья тоже писали стихи и читали их друг другу. Однажды Гоголь попробовал себя в прозе. Это бала «Братья Твердовичи, славянская повесть». Но друзья разнесли эту попытку в пух и прах и пришли к выводу, что это явно не его стезя. Вот стихи совсем другое дело! Понимаете теперь, отчего он начал с «Ганса Кюхельгартена»? Так что первый прозаический опус был без сожаления отправлен в печку. Ещё компания издавала рукописные журналы «Звезда», «Рассвет Севера», «Метеор литературы» и даже «Навоз Парнаса». Николай Гоголь в таких журналах мог делать всё от стихов и прозы до иллюстраций. Один из таких журналов был даже вещественным доказательством в разгар скандала с увольнением из гимназии, уже ставшей лицеем, одного из либеральных преподавателей. Вот, мол, до чего доводит вольнодумство! А потом все увлеклись театром, причём сами просили директора лицея об его организации. Родители помогали с костюмами и прочими нужными театральными вещами. Гоголь играл так хорошо, что его друзья были уверены, что он поступит на сцену. Он так играл в «Недоросли» Простакову, что видевшие его в этой роли уверяли, что даже актёрам императорских театров до него очень далеко. Однако гимназисты подрастали, и приближалось время, когда пора было покидать Нежин. В родных местах Гоголь не видел для себя точки приложения, его манил Петербург. Некоторые из его добрых знакомых уже пробовали свои силы в далёкой северной столице, у них, может быть, и не блистательно всё складывалось, но всё же это был Петербург. Блеск его на таком расстоянии казался особо неотразимым, а трудности незначительными. Карьера чиновника казалась Гоголю возвышенным служением отечеству: «Испытую свои силы для поднятия труда важного, благородного: на пользу отечества, для счастья граждан, для блага жизни подобных, и дотоле нерешительный, не уверенный (и справедливо) в себе, я вспыхиваю огнём гордого самосознания, и душа моя будто видит этого неземного ангела, твёрдо и непреклонно всё указующего в мету жадного искания… Через год вступлю я в службу государственную». Что ж, и мы отправимся в Петербург за нашим героем!
Санкт-Петербург: начало
Сдав, наконец, экзамены за курс Нежинской гимназии и получив право начать службу чиновником 14 класса, Николай Гоголь мог приступать к воплощению своей мечты о блистательной карьере в Петербурге. Мария Ивановна всеми правдами и неправдами оттягивала его отъезд из Васильевки. Для этого, вероятно, помимо материнского желания никогда не расставаться с сыном и иметь опору в воспитании черырёх дочерей, были и иные причины прежде всего денежного свойства. По крайней мере, для начала карьеры в Петербурге необходимо было пошить фрак, снять квартиру и т.д. Так что сборы и уговоры остаться продолжались в семье вплоть до начала зимы 1828 года. Однако ж, всё уже было решено. Так что в первые дни декабря, даже не дождавшись Нового года, Гоголь и его друг Александр Данилевский отправились в путь. Ехали в крытой повозке очень кружным путём через Чернигов, Могилёв и Витебск, изрядно замёрзли, так как наступили лютые холода. На станциях, где нужно было менять лошадей, оба друга в полной мере осознали своё незначительное положение в государственной иерархии: лошадей ведь получали не в порядке живой очереди, а согласно Табели о рангах. А какой ранг у чиновника 14 класса? Самый последний! Значит, когда он получит лошадей? Но до Петербурга спустя три недели всё же добрались. Увидев издали огни первого в их жизни большого города, друзья даже вышли из повозки, чтобы полюбоваться этим великолепием издалека. На самом деле, шоколадная сторона городской жизни была явно не для них. В кафе сидели шикарно наряженные дамы и кавалеры, они же фланировали по Невскому, жили во дворцах, проезжали мимо в богатых каретах. А для Гоголя с Данилевским уже была снята комнатушка недалеко от Семёновского моста, из окошка которой только и видно было, что стену соседнего дома, да мороз заползал внутрь из всех щелей. Гоголь неоднократно менял квартиры, но жилища его располагались в кварталах, где жили в основном люди незнатного происхождения. Петербуржцы казались ему людьми чужими и холодными, вечно спешили по своим незначительным делам: «Никакой дух не блестит в народе, все служащие да должностные, все толкуют о своих департаментах да коллегиях, всё подавлено, всё погрязло в бездельных, ничтожных трудах, в которых бесплодно издерживается жизнь их». И никому не было дела до Николая Гоголя. Однако пора было обустраиваться. Данилевский поступил в школу гвардейских подпрапорщиков, а Гоголь, взяв рекомендательные письма от благодетеля Трощинского, отправился искать высоких покровителей. Таким должен был стать влиятельный чиновник министерства внутренних дел Л.И.Кутузов. Тот принял Гоголя благосклонно, но ничего кроме места переписчика предложить ему не смог. А молодой человек никак не желал мириться со столь скромным началом своей петербургской карьеры, так что поиски продолжались: « Я не понимаю выгод служить в департаменте. Никаких совершенно ресурсов, Вот в губернском правлении, гражданских и казённых палатах совсем другое дело: там, смотришь, иной прижался в самом уголку и пописывает. Фрачишка на нём гадкий, рожа такая, что плюнуть хочется, а посмотри ты, какую он дачу снимает!» (Н.В.Гоголь. Записки Сумасшедшего) Он засыпал мать довольно жалостливыми письмами, так как нуждался в деньгах, а иных их источников, кроме поступлений из поместья, не имел: «Я точно сильно нуждался в то время, но, впрочем, всё это пустое; что за беда посидеть какую-нибудь неделю без обеда». Очень скрашивали эту довольно скромную и нескладную петербургскую жизнь друзья. В Петербурге оказались почти все его приятели по Нежинской гимназии, все примерно в его же положении. Так что собирались часто то у одного, то у другого на квартире, готовили украинские блюда и вели жаркие споры. С приездом в Петербург были связаны и первые шаги Николая Гоголя на литературном поприще. К этому времени относится довольно известный анекдот о неудавшемся визите к Пушкину. Гоголь, отправившись знакомиться с Пушкиным, долго не мог решиться позвонить в дверной звонок. Когда же, наконец, решился, то увидел лакея, заявившего, что барин его принять никак не может, так как спит. Гоголь благоговейно предположил, что барин, должно быть, всю ночь работал, стихи писал. «Ну как же, - был ответ. – Они всю ночь играли в карты!» С собой были привезены заветные тетрадки – стихи и поэма «Ганс Кюхельгартен». Стихотворение «Италия» было даже опубликовано без подписи в «Сыне Отечества», прошло, конечно, совершенно незамеченным, но Гоголь был горд и незамедлительно приступил к реализации следующего прожекта. В мае 1829 года на прилавках книжных магазинов города появилась поэма «Ганс Кюхельгартен», изданная под псевдонимом Алов. Молодой автор надеялся быть замеченным, может быть даже и самим Пушкиным. А что если тот прочтёт поэму, восхитится и пожелает познакомиться с автором? Отзывы критиков были кошмарны: «Издатель сей книжки говорит, что сочинение г-на Алова не было предназначено для печати, но важные для одного автора причины побудили его переменить своё мнение. Мы думаем, что ещё важнейшие причины имел он не издавать своей идиллии». Автор был в отчаянии. В июле 1829 года вместе со слугой Якимом он объехал все книжные лавки города, скупил весь нераспроданный тираж несчастной поэмы и сжёг все экземпляры в камине снятого специально для этого гостиничного номера. Что же делать теперь, когда надежды на государственную службу и на славу поэта рухнули? Например, поехать за границу. В Америку ехать было далеко и дорого, а вот Германия была совсем рядом. Он даже пишет матери странное письмо, выдумывая в нём некого благодетеля, который вот уже совсем готов был финансировать его поездку, но внезапно помер. А ехать надо. Поэтому, получив от Марии Ивановны деньги для передачи в Опекунский совет, Гоголь усматривает в этом знак судьбы и отправляется в Любек, никому не объясняя цели своего спонтанного путешествия.
Первое путешествие в Германию
За свою жизнь Николай Васильевич Гоголь совершил множество путешествий. И поездка в Любек в июле 1829 года стало только первым из них. А отправился он в то лето в Германию, чтобы хоть как-то избывиться от горечи поражения - его первое сочинение, романтическая поэма "Ганс Кюхельгартен", опубликованная под псевдонимом Алов, ничего кроме разочарования ему не принесла. Поэму решительно не желали покупать, критики отзывались о ней крайне негативно, так что сам начинающий автор был вынужден скупить весь тираж и уничтожить. Поездка на чужбину представлялась ему спасительной: так можно было хоть как-то забыться и начать новую жизнь. Воспользовавшись полученными от матушки деньгами, которые должно было передать в опекунский совет, молодой литератор сел на корабль и уже через четыре дня оказался в чужом городе, где всё было новым и непривычным для него.
В Любеке его поразило всё: и шумный порт, и крытые красной черепицей дома с чисто убранными дворами, и жизнерадостные немцы, с упоением пившие пиво на постоялых дворах. В городе было множество иностранцев - за одним столом с ним часто оказывались шведы и американцы. На улице встречались молодые опрятные крестьянки в цветных корсажах.
Но самым удивительным, пожалуй, стало обилие в Любеке старинных памятников. Ведь единственным крупным городом, с которым Гоголь был хорошо знаком, был Санкт-Петербург, самые древние строения которого в гоголевские времена едва насчитывали сотню лет. Здесь же большинство домов, казалось, просто впитали в себя прошлое. В готическом соборе Любека Гоголь восхищался каменными изразцами и цветными витражами. С подобным способом выражения религиозных чувств он столкнулся впервые. А монументальные часы с резными фигурами двенадцати апостолов? В полдень открывались дверцы и вся процессия важно проплывала по кругу перед глазами удивлённого зрителя. В юности Гоголь с удовольствием занимался живописью, а здесь он мог воотчию увидеть картины немецких и итальянских мастеров. Чего же ещё было желать?
И всё же, несмотря на обилие впечатлений, он чувствовал себя одиноким. Он не знал ни языка, ни страны, культурой и учёностью которой, он, как и все его современники, восхищался. К тому же, мысли о матери, которую он ввёл в заблуждение относительно причин своего поспешного отъезда, не давали ему покоя. Николай Васильевич прекрасно придумывал истории, причём не только как сюжеты для своих книг. Поспешный отъезд в Германию он объяснил матери крушением несчастной любви к некой восхитительной, но недоступной красавице, которая была "слишком высока" для него. Однако нет ни единого свидетельства того, что в первый год своей петербургской жизни Гоголь был увлечён какой-либо женщиной.
Затем, видимо, забыв о первоначально придуманной причине, он описывал матери мнимые болезни, причём в каждом письме разные. Не удивительно, что мать писала ему гневные письма, требуя немедленного возвращения в Санкт-Петербург.
Перед отъездом он ещё раз прошёлся по городу. Был уже сентябрь, и Любек не казался чужестранцу особенно приветливым. Оставалось только сесть на корабль и отплыть домой. Слуга Гоголя, Яким, был безумно рад возвращению своего господина. Ведь, не имея достаточных средств для путешествия, тот даже не смог взять верного Якима с собой. Сам же Гоголь даже с друзьями хранил молчание обо всём, что касалось этой таинственной поездки.
Петербург: первые успехи
Итак, мы расстались с Гоголем в момент его возвращения из первого путешествия в Германию. Положение его, прямо скажем, было незавидным: маменькины деньги для Опекунского совета были истрачены, вследствие чего имение в Васильевке могло пойти с молотка; работы по-прежнему не было; позади была первая творческая неудача с «Гансом Кюхельгартеном». Было от чего прийти в отчаяние. К тому же умер давний благодетель семьи Гоголей-Яновских Д.П.Трощинский. Как ни странно, но положительную роль в дальнейшей судьбе и самого Н.В.Гоголя и его семьи сыграл племянник и наследник Трощинского Андрей Андреевич. Получив письмо с просьбой о помощи от Марии Ивановны, он, будучи в тот момент в Петербурге, вызвал к себе Николая Гоголя, отругал его за растрату денег, долги и бездеятельность и обещал немедленно подыскать ему работу. Однако перспектива получить место какого-нибудь переписчика в департаменте вовсе не радовала Гоголя. Вероятно, это подтолкнуло его совершить довольно авантюрный шаг в своей жизни: Н.В.Гоголь попробовал стать актёром. С.С.Гагарин, тогдашний директор Императорского театра, был весьма удивлён видеть дворянина, желающего стать актёром. Ему было назначено прослушивание, во время которого Гоголь, к счастью, провалился. А то, как знать, вдруг лишились бы мы великого писателя? А вот место чиновника для молодого человека было уже подыскано – ему предстояло служить в департаменте государственного хозяйства и публичных зданий министерства внутренних дел всего за 500 рублей в год. Для жизни в столице явно недостаточно, но для начала всё же лучше, чем совсем ничего: «Взявши своё место в сравнении с местами, которые занимают другие, я тотчас вижу, что занимаемое мною место есть ещё не самое худшее, что многие, весьма даже многие захотели бы иметь его», - писал он матери. Однако денег у матери просить приходилось всё равно, хоть и сто рублей в месяц. У Гоголя была богатая фантазия, и он знал, как разжалобить бедную женщину: «Извините, что так дурно и неразборчиво пишу. Рука у меня обвязана и разрезана битым стеклом, боль мешает мне более писать». Но постепенно дела со службой налаживались – 10 апреля 1830 года молодой чиновник был зачислен писцом в департамент земельных уделов, 3 июня он стал уже коллежским регистратором, а 22 июня – помощником столоначальника с жалованием 750 рублей. Но работа не радовала – каково способному человеку сшивать листы, копировать ведомости, переписывать доклады, подчёркивать заголовки и наблюдать, как коллеги пресмыкаются перед начальством? Начальник его, В.И.Панаев, в прошлом поэт-любитель, оказался сухим и педантичным чиновников, который внушал Гоголю только ужас.
Свобода наступала в три часа дня (рано закрывались конторы в 19 веке!), и будущий писатель отправлялся в классы Академии художеств, где можно было хоть несколько часов, сидя за мольбертом, почувствовать себя художником. Однако сам Гоголь, безусловно, осознавая, что способен на большее, не оставлял попыток изменить свою судьбу. Он пробовал печататься: видя, что в обществе популярны повести в украинском духе, он опубликовал зимой 1830 года в журнале «Отечественные записки» повесть на украинском языке «Бисаврюк или Вечер накануне Ивана Купала», в «Северных цветах» появилась глава из неоконченного исторического романа «Гетман». В январе 1831 года «Литературная газета» опубликовала главу из малороссийской повести «Страшный кабан», подписанную псевдонимом П.Глечик, под псевдонимом Т.Янов вышла и статья «Несколько мыслей о преподавании детям географии». Издателем и «Литературной газеты» и альманаха «Северные цветы» был Антон Антонович Дельвиг, сыгравший в дальнейшей судьбе Гоголя весьма положительную роль. Во-первых, он убедил начинающего писателя печататься под своим именем - статья «Женщина», написанная ещё в лицее, была подписана фамилией Гоголь. Во-вторых, что, конечно, гораздо более важно, он познакомил Гоголя с Василием Андреевичем Жуковским, бывшим в то время наставником самого наследника. Жуковский принял молодого литератора очень радушно и обещал всяческую поддержку. В скором времени он познакомил Гоголя с П.А.Плетнёвым – с отвратительной чиновничьей карьерой было покончено. Плетнёв, будучи инспектором классов, выхлопотал для него место преподавателя истории в Институте благородных девиц, а также устроил Гоголя как частного учителя в несколько богатых домов Петербурга. Хоть предложенное жалование и не было велико (400 рублей), но преподавание в Смольном институте означало колоссальный скачок по карьерной лестнице – Н.В.Гоголь сразу же стал чиновником 9 класса, да-да, тем самым титулярным советником! Теперь у него было время для занятия писательством – на основной службе он был не более 6 часов в неделю. Он не очень рьяно готовился к урокам, но дети обожали своего молодого наставника вовсе не за знания по истории, географии и грамматике русского языка – он потрясающе рассказывал разные, преимущественно смешные, истории из украинской жизни. А вернувшись домой, записывал всё то, что уже придумалось – так постепенно появлялись из тетрадных набросков и детских историй «Вечера на хуторе близ Диканьки». П.А.Плетнёв очень проникся к своему протеже и в скором времени собирался представить его Пушкину: «Я нетерпеливо желаю подвести его к тебе под благословение. Он любит науки только для них самих и, как художник, готов для них подвергать себя всем лишениям. Это меня трогает и восхищает», - писал он в одном из писем А.С.Пушкину. Знакомство двух писателей, одного уже признанного властителя дум, а второго – совсем ещё юного и безвестного, произошло в мае 1831 года в Петербурге, на вечере у Плетнёва. Гоголь, ещё в лицейские годы от руки переписывавший поэмы Пушкина, был в восторге. Знакомство продолжилось летом, когда оба они оказались почти что соседями: Пушкин снимал с супругой дачу в Царском селе, а Гоголь, будучи домашним учителем в доме княжны Васильчиковой, жил в нескольких километрах от него, в Павловске. Они довольно часто встречались, и Гоголь даже получал корреспонденцию на адрес Пушкина в Царском селе. А уже в августе в Петербурге вышел сигнальный экземпляр «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Н.В.Гоголь стоял на пороге своего первого большого успеха!
"Вечера на хуторе близ Диканьки": история создания
Мы не можем в точности сказать, когда зародился замысел написать эти повести в малороссийском духе. Вероятно, вскоре после прибытия в Петербург зимой 1829 года, когда Гоголь в письмах к матери и сёстрам просил присылать ему всё, что имеет хоть какое-нибудь отношение к украинским народным обычаям, костюмам и легендам: «Вы имеете тонкий, наблюдательный ум, вы много знаете обычаи малороссиян наших… В следующем письме я ожидаю от вас описания полного наряда сельского дьячка, от верхнего платья до самых сапогов с поименованием, как это всё называлось у самых закоренелых, самых древних, самых наименее переменившихся малороссиян… Ещё обстоятельное описание свадьбы, не упуская наималейших подробностей… Ещё несколько слов о колядках, о Иване Купале, о русалках. Если есть, кроме того, какие-либо духи или домовые, то о них подробнее с названиями и делами…» Он и сам тогда не знал, для чего использует полученные с родины сведения. Карьера чиновника пока не складывалась, так, может быть, хоть писательство могло бы приносить доход? Ведь помнил он с самого детства незабываемые рассказы бабушки Татьяны Семёновны, которыми она баловала его всякий раз, как он приходил в её комнаты в Васильевке: о запорожцах и славном атамане Остапе Гоголе, о страшных ведьмах, колдунах и русалках, подстерегающих путника на тёмных тропках. К тому же, тогдашнее петербургское общество с удовольствием почитывало украинские истории – в книжных лавках хорошо продавались и «Кочубей» Аладина, «Гайдуки» Сомова, «Казанская шапка» Кулжинского.
Пасичник Рудый Панько. Иллюстрация А.Каневского. 1946 г.
Впервые Гоголь попытался представить свету свои сочинения на малороссийские темы в феврале 1830 года. В «Отечественных записках» была опубликована его повесть на украинском языке «Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала». Редактор журнала, однако, решил переработать произведение на свой вкус, чем только его испортил. Первая часть «Вечеров…» была готова летом 1831 года, когда Гоголь жил в Павловске в доме княжны Васильчиковой. Общество в то лето спасалось за городом от эпидемии холеры в Санкт-Петербурге, Пушкин снимал дачу в Царском селе, а для Гоголя выхлопотано было место домашнего учителя для сына княжны, родившегося умственно недоразвитым. В доме было полно приживалок, и у одной из них, старушки Александры Степановны, любили собираться её подружки, чтоб вместе повязать чулки, да послушать молодого автора, читавшего отрывки из своих сочинений. Однажды в комнату заглянул племянник княжны, студент Дерптского университета В.А.Соллогуб: «Я развалился в кресле и стал его слушать; старушки опять зашевелили своими спицами. С первых слов я отделился от спинки своего кресла, очарованный и пристыженный, слушал жадно; несколько раз порывался я его остановить, сказать ему, до чего он поразил меня, но он холодно вскидывал на меня глаза и неуклонно продолжал своё чтение… И вдруг он воскликнул: «Да гопак не так танцуется!..» Приживалки же, сочтя, что чтец действительно обращается к ним, в сою очередь всполошились: «Отчего не так?» Гоголь улыбнулся и продолжил чтение монолога пьяного мужика. Признаюсь откровенно, я был поражён, уничтожен. Когда он кончил, я бросился ему на шею и заплакал». Считается, что Гоголь бывал у Пушкина, на даче Китаевой, где и ему читал отрывки из «Вечеров…» А книга уже печатается в Петербурге в типографии на Большой Морской улице. Вернувшись в августе в город, молодой автор спешит наведаться туда, чтобы самому удостовериться в том, что всё идёт хорошо. Наборщики типографии, завидев его, отворачиваются и прыскают в кулак – так рассмешила их книга, отданная им в работу. Наконец, в начале сентября 1831 года книга выходит из печати и поступает в книжные магазины. Хвалебные отзывы, «Вечера…» идут нарасхват. Кто сказал об этом произведении: «Вот настоящая весёлость, искренняя, непринуждённая, без жеманства, без чопорности»? Конечно, Пушкин! Гоголь посылает экземпляр книги матери и тут же просит сестру Марию продолжать присылать ему записи украинских сказок и песен. Теперь, после такого успеха, можно готовить к печати и второй том. На этот раз в своих просьбах Гоголь не ограничивается одними записями и наблюдениями: «Я помню очень хорошо, что один раз в церкве нашей мы все видели одну девушку в старинном платье. Она, верно, продаст его. Если встретите где-нибудь у мужика старинную шапку или платье, отличающееся чем-то необыкновенным, хотя бы даже оно было изорванное – приобретайте!.. Всё это складывайте в один сундук или чемодан, и при случае, когда встретиться оказия, можете переслать ко мне». Второй том выходит в марте 1832 года – автор на седьмом небе от счастья, о чём пишет сам в письме Данилевскому. Чуть раньше, в феврале 1832 года, происходит и ещё одно значительное событие – Н.В.Гоголь зван на обед, который дал издатель и книготорговец А.Ф.Смирдин, чтобы отпраздновать открытие нового магазина на Невском проспекте. Среди приглашённых А.С.Пушкин, К.Н.Батюшков, Ф.В.Булгарин, Н.И.Греч. Ещё год назад о подобном и мечтать было невозможно. Ради объективности надо отметить, что были и критические отзывы на книгу, но ведь так и должно быть! Не одобрило «Вечера..» высшее духовенство – ещё бы, кто же одобрит полёты на чёрте! Критиковали некоторую монотонность сюжетов, бессвязность, вульгарный язык. Ну на то и критики, чтоб критиковать. Пережить эти нападки спокойно опять же помог Пушкин: автор должен слушать голоса тех, кому книга нравится, и не обращать внимание на тех, кому по душе вскрытие трупов. Пересказывать чудные гоголевские истории – дело неблагодарное. Скажем только, что весёлое в «Вечерах…» соседствует с жутким, леденящим кровь. Один колдун из «Страшной мести» чего стоит! Зло в этих историях может быть забавным, как чёрт в «Ночи перед Рождеством» или в «Сорочинской ярмарке», а может быть отвратительным и коварным, как ведьма, заставляющая влюблённого юношу убить младенца, дабы заполучить желанную невесту в «Вечере накануне Ивана Купала». Соседство это, неудивительное для народных сказок, всё же наводит на мысль о том, а так ли весел был сам автор? В «Авторской исповеди» Гоголь писал об этом так: «Причина той весёлости, которую заметили в первых сочинениях моих, показавшихся в печати, заключалась в некоторой душевной потребности. На меня находили припадки тоски, мне самому необъяснимой, которая происходила, может быть, от моего болезненного состояния. Чтобы развлекать себя самого, я придумывал себе всё смешное, что только мог выдумать. Выдумывал целиком смешные лица и характеры, поставлял их мысленно в самые смешные положения, вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего и кому из этого выйдет какая польза. Молодость, во время которой не приходят на ум никакие вопросы, подталкивала». «Вечера…», несмотря на всю свою сказочность, получились удивительно реалистичными – в дело пошли не только сведения, присланные родными, но и труды по этнографии, лингвистические статьи и даже трактаты по колдовству. Сам Гоголь признавался, что не может придумывать сюжеты из ничего, ему необходима была некая канва, которую он с удивительной точностью и мастерством разворачивал в завораживающее повествование. Что ж, наслаждайтесь шикарными описаниями природы, простой и весёлой жизнью поселян, дивитесь тому, как вареники сами залетают в рот колдуну и не ломайте себе голову над тем, где же здесь социальные проблемы, гнёт крепостничества и глубина образов. Ведь это просто сказка! Хотя, «сказка – ложь, да в ней намёк, добру молодцу урок!»
Время исканий и прожектов
К концу июня 1832 года уставший от недостатка солнца Гоголь просит об отпуске и собирается на Украину. По пути он заезжает в Москву, в город, который всегда очень любил. Здесь его ждут и встречают очень дружелюбно. М.П. Погодин, С.Т.Аксаков, М.Н.Загоскин – все желают видеть его у себя в доме и общаться с ним. Но Гоголь ведет себя не очень приветливо, и оставляет странное впечатление о себе.
В эту поездку он знакомится с М.С.Щепкиным и обещает ему написать что-нибудь для театра. И ведь сдержит свое обещание.
Одним словом, в Васильевку он отправляется в благодушном настроении и благодарный столице.
В июле он приезжает домой. Мать, бабушка и четыре сестры встречают его очень тепло, усиленно кормят, не забывая при этом сообщать и о финансовых трудностях. Николая Васильевича все это огорчает и раздражает. Он мечтает продать второе издание «Вечеров» и тем самым поправить положение.
В Васильевке Гоголь отсыпается, много читает, периодически, охваченный творческим порывом, разукрашивает гостиную или столовую всякими букетиками. Любит также ходить гулять в поисках сюжетов для новых рассказов. В разговорах с маменькой хвастается своими знакомствами со знаменитостями – Пушкиным, Жуковским Крыловым. Обещает устроить сестер в Смольный. Как мы увидим позже, это обещание дорого обойдется ему.
И вот 29 сентября, взяв под свою опеку двух младших сестер, Гоголь отправляется обратно. Прибыв в Санкт-Петербург, он тут же отправляется в Институт, чтобы внести сестер в список воспитанниц. Но директриса встречает его неласково. Во-первых, где он изволил пропадать четыре месяца и почему не подавал признаков жизни. Во-вторых, в институте учатся только офицерские дочери.
И лишь после смущенных объяснений Гоголя она соглашается передать его ходатайство императрице. А в ходатайстве, между прочим, Гоголь отказывается от годового жалования чтобы только сестры смогли учиться в Смольном. В итоге императрица уважила прошение писателя.
Примерно в это же время Гоголь меняет место жительства. Теперь это квартира на Малой Морской. Здесь он принимает друзей. Приглашает Пушкина, Плетнева и других. Обычно он угощает своих друзей крепко заваренным чаем, плюшками и баранками. Но время от времени устраиваются ужины в складчину. И тогда он сам готовит ватрушки, фрикадельки со сметаной или другие украинские блюда.
Гоголь находится в постоянном размышлении и поиске сюжетов. П.В.Анненков рассказывал, как на вечеринке один из гостей рассказал историю скромного служащего канцелярии, который ценой огромных усилий сделал себе подарок: английское охотничье ружье, о котором давно мечтал. И при первом же своем выезде он его потерял в камышах Финского залива. От этого он заболел и его коллеги в складчину купили ему новое. На Гоголя эта история произвела неизгладимое впечатление.
Сам он так пишет о своем состоянии того периода: «Но я стою в бездействии, в неподвижности. Мелкого не хочется! Великое не выдумывается!»
В конце 1832 года, однако, он решает, что нашел свой путь – комедия «Владимир 3-ей степени», которой писатель загорается. Но так и не дописывает. Затем он принимается за изложение рассказов «Нос», «Записки сумасшедшего», «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», но без энтузиазма. Он все время недоволен собой.
Гораздо больше радует история. Сначала Гоголь решает написать историю Украины. Однако копание в архивах и текстах было для него скучным занятием. Его целью было оживить исторические персонажи. А для этого нужен был совсем другой материал: народные песни и легенды.
Однако этого писателю показалось мало. Ему уже мерещится всемирная история. Причем не просто свод историй разных народов, но именно история человечества в развитии. Одним словом, Гоголь желает стать великим историком. И даже начинает добиваться кафедры всемирной истории в Университете Святого Владимира в Киеве. При этом диплома у него не было, познания были весьма ограниченными, а педагогический опыт равнялся нулю.
Он ждет назначения и даже дает объявление в «Северной пчеле» о новой книге г. Гоголя «История малороссийских казаков», которая уже, якобы, наполовину готова, но автор считает, что есть ещё много ценных сведений, которые не попали к нему, а посему просит всех, владеющих подобными материалами, их ему прислать.
Министр все-таки реагирует на просьбу Гоголя и публикует его «План преподавания всемирной истории», а императрица жалует перстень за выдающиеся труды. Однако кафедру он так и не получает. И это становится для Гоголя ударом. За ним по-прежнему числи место в Смольном институте. Но начала истории для девочек совсем не вяжутся большими планами писателя. И занятия становятся все менее регулярными.
Наконец, министр предлагает ему читать курс по средневековой истории в Санкт-Петербурге и звание профессора-ассистента. Гоголь соглашается, но свое истинное звание долго скрывает от друзей. Зато в письмах иногда проскакивает информация, что он принял кафедру.
И несмотря на эти неудачи, он продолжает мечтать о Киеве. Он был вообще «королем прожектов и рабом - в исполнении». История Украины и всемирная история находятся в стадии зарождения. История Средних веков тоже радости не приносит. Больше того. Она мешает Гоголю, потому что он вновь чувствует интерес к литературе и создает несколько произведений, в числе которых были «Вий», «Портрет», «Тарас Бульба».
Вот таким он был, наш Николай Васильевич.
И это ещё не конец истории.
Профессор-ассистент
И вот Гоголь на кафедре. Средневековая история и море студентов. Приходят не только будущие филологи, но и студенты других факультетов. Слушает писателя и ректор. Первую свою лекцию Гоголь выучивает наизусть. Для надежности. Он с упоением рассказывает о смутных временах средневековья. Масса идей, но ни одной даты, ни одного имени. Через 45 минут он заканчивает свой рассказ и зал рукоплещет. Уже на следующую лекцию Гоголь опаздывает. Текст не выучен наизусть, и слова уже подбираются с некоторым трудом. Н.И.Иваницкий вспоминает: «…поговорил немного о великом переселении народов, но так вяло, безжизненно и сбивчиво, что скучно было слушать, и мы не верили самим себе, тот ли это Гоголь, который на прошлой неделе прочел такую блестящую лекцию?» Через полчаса писатель заканчивает свой рассказ, сославшись на то, что его родители приехали из путешествия и ему нужно быть дома. Подробности же всегда можно посмотреть в книге, которую он в следующий раз им назовет. На третьей лекции его просят назвать какие-то даты, и он не может ответить на вопросы. И так от раза к разу энтузиазм Гоголя угасает, аудитория редеет, лекции писателем сокращаются или вообще отменяются под предлогом болезни. Один единственный раз он вновь проявляет рвение, когда Пушкин и Жуковский собираются прийти к нему на лекцию. Для них он составляет блестящий обзор по халифу Ал-Мамуну и его времени. Лекция проходит успешно, но дальше все возвращается на круги своя. Преподаватели не питают к нему никакой симпатии и даже считают его самозванцем. Для студентов он посмешище, хотя многие относятся к нему с сочувствием. Сам же Гоголь считает себя бесконечно одиноким, жалуется на непонимание со стороны преподавателей и студентов, которых называет «бесцветным отродьем». А среди этого «бесцветного отродья», между прочим, люди со временем прославившиеся. Например, историк Т.Н.Грановский или И.С. Тургенев, который оставил воспоминания о Гоголе-профессоре. Он пишет: «Преподавание происходило оригинальным образом. Во-первых, Гоголь из трех лекций непременно пропускал две; во-вторых, <…> он не говорил, а шептал что-то весьма несвязное. <…> Мы все были убеждены (и едва ли мы ошибались), что он ничего не смыслит в истории и что г. Гоголь-Яновский, наш профессор (он так именовался в расписании наших лекций), не имеет ничего общего с писателем Гоголем». Зато литература начинает все больше занимать писателя. В свободное время он работает для себя. С января 1835 года он занимается публикацией «Арабесок» - двух томов, включающих в себя «Невский проспект», «Портрет», «Записки сумасшедшего», фрагменты украинских повестей, статьи, тексты его лекций. Спустя две недели книготорговцы выставляют в витринах другое его произведение «Миргород» (в двух томах), где помещены «Старосветские помещики», «Тарас Бульба», «Вий» и «Повесть том, как поссорились Иван Иванович и Иваном Никифоровичем». Сборники эти имеют умеренный успех, но раскупаются мало. Примерно в это же время Гоголь перерабатывает «Нос» и мечется, не зная, где бы его опубликовать. Неудавшееся преподавание, неудача с «Арабесками» подкашивают писателя. И он бежит из Петербурга. Собирается на Кавказ, но попадает в Васильевку. Мать Гоголя обожает сына и на каждом шагу говорит о том, что он гений. Это бесконечно злит Гоголя. По дороге обратно он заезжает в Москву, где читает друзьям «Провинциального жениха» (в 1841 году эта комедия получает название «Женитьба»). Гоголь делает это мастерски, и никакая игра актеров не может сравниться с его чтением. В сентябре он возвращается в Петербург. Место в Смольном институте писатель теряет, в университете работает с неохотой. Становится ясно, чем все это кончится. И Гоголь решается: «Я расплевался с университетом, - пишет он Погодину. - <…> Неузнанный я взошел на кафедру и неузнанный схожу с нее». Теперь он свободен и без денег. Гоголь в это время много пишет. В частности принимается за «Мертвые души». Сюжет, имевший под собой реальную основу, он слышит у Пушкина, загорается им и немедленно выпрашивает, пообещав написать нечто значительное. Начинает писать легко и быстро, но уже к третьей главе работа замедляется, и писатель понимает, что это будет большой роман. А денег тем временем становится все меньше и меньше. И он снова пишет Пушкину с просьбой прислать какой-нибудь сюжет. «Рука дрожит написать тем временем комедию». Единственная радость того времени – это похвала Белинского на страницах «Телескопа»: «Гоголь сделал в русской романтической прозе такой же переворот, как Пушкин в поэзии». Гоголь оказывается в сложной ситуации. С одной стороны, ему нужны деньги, а для этого нужен сюжет, который он и просит у Пушкина. С другой стороны, тот факт, что его ставят выше «учителя», смущает его. Но он верит в великодушие Пушкина, а для себя решает: сохранять хладнокровие. Ведь главное – конечная цель.
Новая комедия
Гоголь волнуется. От Пушкина из Михайловского нет никаких вестей. Неужели он забыл о его просьбе прислать какой-нибудь сюжет?! А время идет. Наконец, 23 октября 1835 года прошел слух о том, что Пушкин в Санкт-Петербурге. Поэт был не в духе: он ревновал свою жену. Но Гоголя встретил радушно, и тот сразу напоминает о сюжете. Сюжет? У Пушкина есть несколько обрывочных строчек в тетради: «Криспин прибыл в один из губернских городов на ярмарку и его так приняли за… Городничий оказался человеком недалеким; жена городничего стала кокетничать с ним; Криспин посватался к их дочке». У сюжета была реальная основа. С директором журнала Павлом Свиньиным произошел такой случай: он прибыл в Бесарабию, и был принят там за ревизора. Оказавшись в семье губернатора, он стал строить из себя важное лицо, ухаживать за дамами, принимать жалобы, давать обещания. Аналогичное приключение случилось и с самим Пушкиным в августе 1833 года, когда он был проездом в Нижнем Новгороде. Губернатору тут же было доложено, что он прибыл в город с секретной миссией.
Гоголь в восторге и просит Пушкина уступить сюжет, что поэт и делает. Однако сразу же замечает: «С этим малороссиянином необходимо держать ухо востро: он так ловко обобрал меня, что я даже не успел призвать на помощь».
Сюжет отнюдь не был новым. Существовали комедии Котзебы «Маленький немецкий городок», украинского автора Квитки-Основьяненко «Визитер из столицы, или Тумульд в уездном губернском центре», а также Полевого «Ревизоры, или Великий лжец, прибывший издалека». Но Гоголя вдохновил именно Пушкин.
Он откладывает ненадолго «Мертвые души» и принимается за комедию. Сцены выстраиваются сами собой, легко находятся живые реплики. Гоголь практически не выходит из дома. И уже 4 декабря заканчивает редактировать свое новое произведение и передает его переписчику. Затем снова забирает комедию на доработку. А 18 января 1836 года читает друзьям у Жуковского. Присутствуют А.С.Пушкин, П.А.Вяземский, М.Ю. Вильегорский. Уже с первых строчек раздается дружный смех, а к концу чтения Гоголя заваливают комплиментами и многие присутствующие уверены в том, что актеры не в состоянии сыграть эту пьесу так, как ее читает автор.
Затем Гоголь читает комедию в литературных салонах. И каждый раз с успехом. Но всем становится ясно, что комедию цензура не пропустит, если не будет очевидно, что она высмеивает именно провинциальную администрацию. Вырабатывается план совместных действий. Пушкин возлагает надежды на Александру Осиповну Смирнову, которая имеет непосредственное влияние на императора и уже защитила «Бориса Годунова». Незадолго до этого Николай I разрешает публикацию «Горя от ума», что дает некоторую уверенность, что и на этот раз все будет нормально. В.А. Жуковский отвечает за обработку наследного князя, а М.Ю. Вельегорский и П.А.Вяземский должны нейтрализовать окружение монарха.
Император не был большим поклонником литературы. Он считал, что лучшие книги те, что не заставляют думать. Но отказать госпоже Смирновой было очень трудно, потому что женские чары оказывали на него куда более серьезное воздействие, чем книги. И он дает свое соизволение на постановку «Ревизора». М.Ю. Вильегорский смог так прочитать пьесу императору, что он не увидел в ней ничего опасного.
И все тут же пришло в движение. Цензор Е.Ольдекоп просит внести лишь незначительную правку в текст комедии, в частности убрать эпизод, в котором была по ошибке выпорота унтер-офицерская вдова. И дает заключение: «Эта пьеса остроумна и великолепно написана… Пьеса не заключает в себе ничего предосудительного». Шеф жандармерии генерал Дубельт собственноручно ставит на полях резолюцию: «Позволить». И директор императорских театров А.М.Гедеонов получает разрешение на незамедлительное включение «Ревизора» в репертуар Александринского театра.
Чтобы не было неприятных сюрпризов, роли дают только лучшим актерам. И.И.Сосницкий должен играть губернатора, Н.О.Дюр – Хлестакова, А.И. Афанасьев – Осипа. Все они уже знают себе цену, и работать с ними непросто.
Первое чтение пьесы происходит у Сосницкого. Гоголь очень волнуется: среди присутствующих у него нет друзей. Читает как всегда великолепно, но актеры восторга не проявляют. Они не привыкли к таким пьесам и боятся, что публика ее тоже не поймет. Под конец Гоголь удостаивается нескольких хлопков и вежливых комплиментов. Но эта отнюдь не та реакция, которой он ждал. Один лишь Сосницкий кажется довольным. Прочие же актеры сразу настраиваются против автора: «Что же это такое? Разве это комедия? Читает-то он хорошо, но что же это за язык? Лакей так и говорит лакейским языком, а слесарша Пошлебкина – как есть простая баба, взятая с Сенной площади. Чем же тут наш Сосницкий-то восхищается? Что тут хорошего находят Жуковский и Пушкин?»
Начинаются репетиции. Разрыв между Гоголем и актерами только увеличивается. Актеры не признают пьесу и с отвращением относятся к своим ролям. Одни произносят свои монологи с купюрами из соображений благозвучности, другие, желая казаться смешными, утрируют комичность своих персонажей. Гоголь устает от их непонятливости и пишет письменные инструкции, как играть роль каждого персонажа: «Чем меньше будет думать актер о том, чтоб смешить и быть смешным, тем более обнаружится смешное взятой им роли».
День ото дня атмосфера в театре накаляется, а Гоголь чем дальше, тем больше видит пропасть между своей пьесой и происходящим на сцене.
Премьера "Ревизора"
Приближается день первого представления «Ревизора». Гоголь самолично просматривает все декорации и просит заменить мебель для дома городничего на более простую. Кроме того, он считает необходимым добавить в интерьер клетку с канарейкой и бутылку водки. Он спорит с режиссером и просит роскошную ливрею Осипа с галунами на костюм, весь запачканный маслом. Он категорически против париков, которые многие актеры желают использовать для большего комического эффекта. Гоголь испытывает постоянные проблемы в общении с актерами, потому что в этой роли он дебютант.
Известие о новом спектакле появляется в пушкинском «Современнике», а также в «Новостях Санкт-Петербурга»: «Сегодня 19 апреля в Александринском театре состоится премьера «Ревизора», оригинальной комедии в пяти актах».
В день премьеры Гоголь приходит в театр, страдая от спазма в желудке и ужасно нервничая. Напряжение нарастает, когда в ложе появляется Николай I с наследником. Писатель из-за занавеса осматривает зал. Неожиданно он понимает, что большинство присутствующих не смогут понять и оценить спектакль. Так мало друзей и так много недоброжелателей.
Он скрывается в директорской ложе и оттуда тайком наблюдает за происходящим в зале и на сцене.
Занавес поднимается и…Гоголь приходит в ужас. Актеры, наряженные, загримированные, появляются на сцене в париках, говорят громче, чем обычно, ошибаются. Его пожелания и рекомендации забыты начисто, и он уже не узнает своей комедии. Бобчинский и Добчинский кривляются, Хлестаков гримасничает и порхает как бабочка, Осип похож на водевильного лакея, а городничий имеет вид старого вояки. В партере и ложах царит оцепенение. Только в райке веселятся. Однако император пока на месте, смеется, аплодирует. Впрочем, он хороший актер. Однако после пьесы, по свидетельству очевидцев, он сказал свою знаменитую фразу: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне – более всех!»
После спектакля друзья разыскивают Гоголя, но он сбегает. Писатель бродит по городу и заходит к своему другу Н.Прокоповичу. Тот преподносит ему только что изданный экземпляр «Ревизора», но Гоголь швыряет книгу на пол и произносит свое не менее знаменитое: «Господи боже! Ну, если бы один два ругали, ну и бог с ними, а то все, все…»
Гоголь опасается последующих сеансов. Но публика рвется в театр. Билеты раскупаются молниеносно у перекупщиков, а пьеса становится все более спорной. Консерваторы считают автора чуть ли не революционером, подрывающим устои существующего порядка. Либералы, напротив, восхваляют отвагу Гоголя, с которой он обнажает сущность царского режима. Но самого писателя подобные хвалебные отклики пугают. Ведь ничего похожего он не имел в виду. Монархическую систему он считает единственно возможной. И единственное, чем он недоволен, так это людьми, занимающими высокие посты. Цель его пьесы – мораль, а не политика.
Ежедневно до Гоголя доходят разного рода оценки его произведения. Граф Федор Иванович Толстой объявляет его «врагом России» и предлагает отправить в кандалах в Сибирь. Ф.Ф. Вигель считает Гоголя лицом молодой России, циничной и наглой. И.И.Лажечников делится с Белинским своей точкой зрения: «Я бы не дал и копейки за написание «Ревизора», этот фарс в точности соответствует базарному русскому люду».
Критики тоже набрасываются на Гоголя. Ф. Булгарин в «Северной пчеле» обвиняет писателя в «создании своей комедии на невероятности и несбыточности». О.И.Сенковский заявляет, что «в комедии нет ни интриги, ни развязки». Белинский отвечает всем этим критикам анонимно.
Гоголь бесконечно страдает от этой молвы и от непонимания. Он боится потерять приятное расположение императора. Писатель устает и уже не может думать о предстоящей постановке комедии в Москве с Щепкиным в роли городничего. Гоголь пишет актеру: «Мочи нет. Делайте что хотите с моей пьесой, но я не стану хлопотать о ней. Мне сама она надоела так же, как хлопоты о ней». Щепкин пытается уговорить его приехать в Москву, где Гоголя любят и ждут. Но он мечтает уже о путешествии: Германия, Швейцария, Италия… Маршрут выглядит соблазнительно. Но главное – возможность убежать ото всех, забыть весь этот кошмар, «исцелиться».
В Москве премьера «Ревизора» проходит 25 мая 1836 года в Малом театре. Щепкин исполняет роль городничего, Ленский – Хлестакова, и оба имеют успех. Но сама пьеса по-прежнему находится в центре споров.
Молодежь восторженно принимает пьесу, цитирует целые сцены, спорит со старшим поколением и обожает Гоголя.
А сам Гоголь готовится к отъезду. Ему срочно нужны деньги: он продает «Ревизора» дирекции Императорского театра за 2500 рублей ассигнациями. Заблаговременно со значительной скидкой уступает издателям все издание своей пьесы, чтобы поскорее только получить деньги.
Затем он отпускает на волю своего верного слугу Якима. Но Яким не представляет себе жизни на воле без хозяина и отказывается от свободы. Тогда Гоголь решает отправить его к маменьке, потому что брать его с собой слишком дорого.
Незадолго до отъезда Гоголь навещает Пушкина. Поэт выглядит уставшим от своих проблем и сплетен вокруг его жены. Они беседуют, и в качестве прощального подарка Гоголь предлагает почитать главы из «Мертвых душ». По воспоминаниям Якима, чтение продолжалось всю ночь. Пушкин был мрачен. Когда чтение кончилось, он произнес: «Боже, как грустна наша Россия!» О чем они говорили дальше, никто не знает. Это была их последняя встреча.
6 июня 1836 года Вяземский сажает Гоголя и сопровождающего его Данилевского на пароход. И они покидают Россию.
Спасительное путешествие
Плавание оказалось далеко не таким приятным, как ожидалось. Исправно работало только одно колесо парохода. А в это время началось волнение и затем шторм, который в последующие дни только усиливался. Жена французского посла пронзительно кричала, князь Мусин-Пушкин неожиданно умер, двигатель был поврежден, а Гоголь с тоской лежал в каюте. Вместо положенных четырех дней плыли полторы недели. И вот, наконец, Николай Васильевич вместе с Данилевским прибыли в Травемунде. Затем через Любек они направились в Гамбург. По пути Гоголь успокоился. Мысли о «Ревизоре» отступили на второй план, и многочисленные - как хвалебные, так и злобные - отклики все меньше волновали писателя. Он чувствовал себя Божьим избранником с великим будущим. И расслаблялся. Осматривал достопримечательности, заходил в готические соборы, посетил народное гулянье на окраине города, которое произвело на писателя неизгладимое впечатление. Он писал: «Танцевали вальс. Такого вальса вы ещё в жизни не видывали: один ворочает даму в свою сторону, другой в другую; иные, просто взявшись за руки, даже не кружатся, но, уставив один другому в глаза, как козлы, прыгают по комнате, не разбирая, в такт это или нет».
Было жарко, и Гоголь заказал себе костюм из тика. При виде нового одеяния Данилевский пришел в ужас: писатель напоминал пугало, облаченное в матрасную ткань. Однако сам Гоголь не находил ничего смешного в таком наряде: «дешево, моется и удобно». И все тут.
Из Гамбурга они отправились в Бремен, где посетили несколько подвальчиков: один с мумиями, а другой со столетними бочками рейнвейна. Только вы не подумайте ничего плохого. Это вино не продавалось. Попробовать его могли только опасно больные люди или знаменитости. Ни к тем, ни к другим Гоголь не относился, поэтому рейнвейн пил в гостинице, ужасаясь приходящим счетам.
В Ахене друзья решили путешествовать раздельно. Данилевский отправился в Париж, а Гоголь – вверх по Рейну. Ехать было скучно: ведь и поговорить было не с кем, и вокруг все было слишком однообразно. В Кельне он сел на пароход и поплыл по реке.
И снова однообразные виды два дня мелькали перед глазами писателя. В Майнце он сбежал на берег и сел в дилижанс до Франкфурта, а оттуда приехал в Баден-Баден. «Дача всей Европы» вряд ли заняла бы Гоголя надолго, если бы он не встретил там несколько семей из Санкт-Петербурга, с которыми был ранее знаком. Среди них были Репнины и Балабины с дочерью Марьей Петровной, бывшей его ученицей. Ах, эти бывшие ученицы! В один прекрасный день открываешь глаза и видишь, что перед тобой сидит очаровательное создание… Но Гоголь получал огромное удовольствие от дружеского общения с дамами, с которыми он встречался в парке, в ресторане. Он постоянно смешил их и чувствовал себя в их обществе очень уверенно. Так что три дня растянулись на три недели. Что не помешало ему, однако, в один прекрасный день упаковать чемоданы и уехать в Швейцарию.
Берн, Базель, Лозанна не произвели на него большого впечатления, зато потрясли горы, покрытые снегом. В Женеве он остановился в пансионе, где много читал Мольера, Шекспира и Вальтера Скотта.
Затем Гоголь отправился в Ферней, чтобы посетить дом великого Вольтера. И ещё одного гиганта предстояло ему увидеть. С гидами он поднялся на гору Монблан. Гоголь добрался до первого снега, прошелся вдоль ледника и ужасно уставший спустился вниз.
Он все чаще вспоминал об оставленной России. «Изрядная коллекция гадких рож» соотечественников вспоминалась все реже, зато перед глазами появлялись знакомые и привычные пейзажи, лица друзей, матери и сестер. Письма от маменьки были полны жалоб и упреков. Она просила его вернуться и умоляла остерегаться женщин. Особенно ее пугали итальянки. Николай Васильевич же с достоинством отвечал: «Насчет замечания вашего об итальянках замечу, что мне скоро будет 30 лет». На самом же деле ему в то время не было и двадцати семи. Впрочем, он всегда был сказочником.
В это же время мать сообщила ему о смерти мужа старшей сестры, которая была беременна и осталась одна с маленьким ребенком на руках. Это письмо вызвало в Гоголе внутреннюю страсть к нравоучениям. Он начал писать пространные письма, полные ничего не значащих фраз и не выражающие его участия. «Мы должны быть тверды», «нет ничего вечного», «вы вкусите ещё много радостей»… Так говорят на похоронах чужие люди, которым нет дела до вашего горя, а сказать что-то надо.
Смерть шестимесячного племянника тоже не расстроила Гоголя. Он отделался все таким же письмом. Вообще чужие проблемы решались у него гораздо легче, чем свои собственные.
С наступлением холодов Гоголь уехал из Женевы и остановился в Веве, в семейном пансионе. Он практиковался во французском, гулял, скучал… И однажды почувствовал желание приняться за когда-то начатые, но заброшенные «Мертвые души». Он относился к ним как к первой своей стоящей вещи, которая прославит его имя.
Но надвигалась зима, становилось все холоднее, внутри что-то болело… Посоветовавшись с доктором, он решил перебраться туда, где теплее. Но в Италии была холера. Поэтому он принял приглашение Данилевского и отправился к нему в Париж.
Жизнь в Париже
Попав в Париж, Гоголь сразу же отправился к Данилевскому, где и остановился.
И началась бурная жизнь. Он несколько раз ходил в Луврскую картинную галерею и каждый раз еле выбирался оттуда от усталости. Посещал Ботанический сад. Впрочем, и в музей не надо было ходить, потому что весь город был полон музыкантами, певцами, артистами и художниками. Но на этом «празднике жизни» он ощущал свою тяжеловесность, и это раздражало его.
Зато писатель сразу оценил французскую кухню. Рестораны он называл «храмами», а держателей сих заведений «жрецами». Такое поклонение еде сказывалось на состоянии желудка Гоголя. Причем в его сознании эти проблемы разрастались до гигантских размеров. Он делился своим беспокойством с Данилевским, чем очень злил своего приятеля. А когда Данилевский не проявлял должного внимания к проблемам Николая Васильевича, он очень обижался. На этот случай существовал некий доктор Маржолен, который с готовностью прописывал Гоголю «индийские пилюли». И как только ему становилось лучше, он вновь отправлялся в свои любимые «храмы». Круг замыкался.
После обеда частенько играли в бильярд или ехали в театр. Во время пребывания в Париже Гоголь в Итальянской опере прослушал пение Гризи, Лаблаша, Тамбурини, Рубини. В «Театре Франсэ» аплодировал игре актеров в «Тартюфе» и «Мнимом больном». Но самое большое восхищение вызывал балет. Декорации, постановка, костюмы – Гоголь не переставал восхищаться.
Однако подобное легкое и блестящее существование стало вызывать у Николая Васильевича недоверие. А что если за этими сверкающими фасадами ничего нет? Сколько вокруг ненужных дел, которыми с такой энергией заняты французы. И среди них самым бесполезным он считал политику. Он писал Прокоповичу: «Здесь все политика, в каждом переулке и переулочке библиотека с журналами. Остановишься на улице чистить сапоги, тебе суют в руки журнал; в нужнике дают журнал». Об этом же Гоголь писал и в автобиографической повести «Рим»: «Везде намеки на мысли, и нет самых мыслей, везде полустрасти, и нет страстей, все не окончено, все наметано, набросано с быстротой руки; вся нация – блестящая виньетка, а не картина великого мастера».
В результате общение Гоголя свелось к небольшой группе выходцев из России. Среди них была Александра Осиповна Смирнова, у которой писатель частенько проводил время, слушая игру на пианино и рассказывая о «своем Париже», а также о тех путешествиях, которых он не совершал. Впрочем, такое невинное сочинительство ему прощалось.
Гоголь совершенствовал свой французский и учил итальянский, готовясь к поездке в Италию, хотя торопиться ему было незачем, ведь у него были все условия для творчества. А главное легко и приятно продвигалась работа над «Мертвыми душами». Самого Гоголя потешал тот факт, что он пишет свое великое творение во Франции. С другой стороны, иногда этот отрыв очень остро ощущался, и тогда он просил друзей прислать ему материалов для новой книги.
Проникаясь мыслью о своей великой миссии, он переставал ценить уже написанные произведения и очень сердился, когда ему о их напоминали, в частности о «Ревизоре».
Он все больше задумывался о католицизме. И Рим виделся ему уже в совсем ином свете. В то время как он раздумывал, стоит ли ему покинуть Париж, из России пришла страшная весть: Пушкин погиб на дуэли с Дантесом. Смерть наступила 29 января 1837 года.
Н.В. Гоголь. Рисунок А.С. Пушкина, 1833г.
А.С. Пушкин. Рисунок Н.В. Гоголя, 1833 г.
Гоголь был поражен. Его не интересовали сплетни и разговоры вокруг дуэли. Его потряс итог: мир остался без Пушкина, и сам он остался без Пушкина. Он писал друзьям: «Мне дорого было его вечное и непреложное слово. Ничто не предпринимал, ничего не писал я без его совета. Все, что есть у меня хорошего, всем этим я обязан ему. И теперешний труд мой есть его создание». Насколько искренни были слова Гоголя – трудно сказать. Ведь друзьями они с Пушкиным никогда не были. Но писатель очень ценил Александра Сергеевича как поэта и старшего наставника, который, не навязывая своей точки зрения, помогал ему становиться собой.
И вот прерванная на какое-то время работа над «Мертвыми душами» возобновилась с новой силой.
В марте 1837 года Гоголь отправился в Рим. Денег было мало и приходилось экономить. Но главное, что он оказался в городе, о котором давно мечтал.
Запахи, которые превращали его в сплошной нос, древние памятники, побуждающие к созерцанию, мягкий климат – все это благотворно влияло на писателя, и здоровье его начало понемногу восстанавливаться.
Он жил на улице Феличе, учил итальянский язык, болтал с жителями квартала, которые уже успели запомнить его и называли «синьор Николо». Одним словом, чувствовал себя как дома.
В Риме Гоголь увлекся католицизмом. Он с удовольствием ходил в храмы и размышлял о различиях религий, но выбор делать отказывался. Мать писателя забеспокоилась и слала ему тревожные письма, призывая не изменять вере предков. Гоголь же и не собирался этого делать, потому что считал, что обе веры – одно и то же. Так зачем менять одну на другую?
Однако этот интерес писателя сразу заметили его новые знакомые. В Риме в то время жила княгиня Зинаида Волконская, блистательная женщина, воспетая Пушкиным, лично знакомая с императорами. Она сознательно приняла католичество. И стремилась обратить в свою веру как можно больше новых людей. В том числе и Гоголя.
Писателю нравилось, что у него за спиной есть такая поддержка, и он часто бывал в доме Волконской, где его постоянно «обрабатывали» два польских священника. Затем они стали наведываться к нему домой. Но Гоголь не торопился, чем очень раздражал как священников, так и саму княгиню. Ему нравилась сама интрига: увлечение другой религией при сохранении верности своей. Ему нравилась эта атмосфера религиозного заговора вокруг него.
В это же время писатель начал встречаться в кафе «Греко» с молодыми русскими художниками, которые жили в Риме на пансионе Академии художеств. Среди них были Иордан, Моллер, а также Александр Иванов, с которым Гоголь быстро подружился. Иванов был всецело занят своим полотном «Явление Христа народу», над которым трудился годами. Слава и деньги его не интересовали. Мысль о своей великой миссии завладела им.
В.А. Прибыловский. Н.В. Гоголь у А.А. Иванова (в Риме). Масло, 1950
Гоголь любил заходить к художнику в мастерскую и терпеливо смотрел, как тот работал. А потом они говорили о работе, о своих сомнениях, о необходимости подготовки при создании произведения искусства.
Под влиянием своих друзей Гоголь вновь начал рисовать.
Книгу свою он писал урывками, в основном по утрам. И любая мелочь могла оторвать его от работы.
Он очень нуждался в деньгах, но тем не менее отказывался написать что-либо для друзей, потому что это, дескать, отвлекло бы его от работы над «Мертвыми душами». Книги, уже опубликованные в России, ничего ему не приносили. Права на показ «Ревизора» он также продал.
И тут писателя посетила мысль: ведь он тоже художник, которому для продолжения великого труда необходим мягкий климат. Так почему бы и ему не получать стипендию? Об этом он сразу написал В.А. Жуковскому. Однако пансион получить так и не удалось. Зато император выслал Гоголю единовременно пять тысяч рублей.
Радости писателя не было предела. «Мертвые души» были отложены до лучших времен, и Гоголь предался безделью. Когда же деньги закончились, он вновь вспомнил своих московских друзей. На сей раз «не повезло» Погодину. Вместе с Аксаковым и ещё несколькими друзьями они с трудом набрали нужную сумму. Гоголь же в ответ разродился бурным благодарственным письмом: «Столько любви! Столько забот! За что это меня так любит Бог?.. Боже, я недостоин такой прекрасной любви!»
Но здоровья это ему не прибавило. Обычные лекарства не действовали на него. И у писателя появилось опасение, что он может не успеть закончить главный труд своей жизни. Впрочем, на аппетите писателя эти опасения никак не сказывались. Он мог плотно пообедать, но, увидев нового посетителя, тут же заказать себе то же самое и съесть все это. После такого обеда, естественно, начинались, проблемы, но как только боли проходили – он вновь принимался за старое.
Так он и жил, в вечном стремлении к великим идеям и обильным обедам, с любовью к своей «второй родине» и тоской по России.
Но даже в любимом Риме Гоголю не сиделось. Он продолжал путешествовать. Так в 1837 году он пил ледяную воду в Баден-Бадене в компании А.О. Смирновой. А через год в Париже выручал Данилевского, у которого мошенники украли последние деньги. Путешествия вдохновляли его. Качка по дорогам и отказ от привычного образа жизни заставляли его писать. Он рассказывал об одном таком взрыве воодушевления, который случился с ним в небольшом трактире между Джансано и Альбано, когда он сел и абсолютно отключившись от всего, написал целую главу. Но в Рим все равно возвращался с большой радостью.
В конце 1838 г. Гоголя ждал сюрприз: в Рим приехал наследник Александр Николаевич (будущий император Александр II) вместе со своим наставником В.А. Жуковским. Для писателя это был праздник. От Жуковского он узнал о последних минутах жизни Пушкина. С ним же он обсудил российские литературные новости, поговорил о романе «Мертвые души». Но гораздо с большим удовольствием Гоголь был для поэта гидом и таскал его за собой по городу, показывая свои излюбленные места.
После отъезда Жуковского Гоголь неожиданно обратил внимание на молодого графа Иосифа Вильегорского, прибывшего в Рим в составе свиты Александра и оставшегося в вечном городе умирать от чахотки. Писатель знал его и раньше, но именно здесь и сейчас он заметил этого умного человека, увлеченного историей и литературой, с которым всегда можно было поговорить. Гоголь начал ухаживать за больным, проводя долгие часы у постели своего нового друга. Однако страшного конца избежать не удалось. В мае 1839г. Иосиф Вильегорский умер. Для Николая Васильевича эта смерть стала потрясением. Впервые он видел, как человек уходил из жизни. Причем не просто человек, а близкий друг.
Чтобы как-то развеяться, он отправился в Марсель, где встретился с матерью Иосифа и рассказал ей о последних днях жизни ее сына. На какое-то время он осел в Мариенбаде. Гоголь чувствовал себя неважно, одолевали тяжелые мысли, а хуже всего было одиночество, которое не давало ему работать. Но несмотря на нежелание писать он сделал в это время достаточно много: переработал «Тараса Бульбу», «Портрет», «Нос», «Вий», «Ревизора», завершил «Тяжбу» и «Лакейскую», собрал отдельные сцены «Владимира третьей степени», начал «Аннунциату», которая осталась незаконченной под заголовком «Рим», в третий раз переделал комедию «Гименей». Бесконечные разъезды не давали ему работать над «Мертвыми душами», и Гоголь мечтал вернуться в Италию, в надежде, что все наладится. Но из России приходили отчаянные письма от матери: вечная нехватка денег, проблемы с сестрами – все это требовало его личного вмешательства. Писатель надеялся, что все можно будет уладить достаточно быстро, а потом – в Рим!
И вот вместе с Погодиным они купили два дилижанса и в сентябре 1839 г. отправились в Россию.
В.А. Жуковский - картинка с сайта funeral-spb.narod.ru.
Возвращение в Россию
И вот Гоголь оказался в Москве. Остановился у Погодиных. Ехать к матери он не торопился и ее приезда не очень-то ждал. Вместо того, чтобы сообщить ей о возвращении в Россию, он написал ей о том, что якобы заехал в Триест и будет в Москве не ранее ноября. Друзьям он тоже велел держать свое местонахождение в секрете.
В Москве Гоголь чувствовал себя неуютно, не хватало Пушкина, и заполнить пустоту было некому. Все это сказывалось на настроении писателя.
Но друзья старались вовсю. Погодины создали для Николая Васильевича все условия, чтобы ему было комфортно. По утрам он сидел у себя, писал, читал или вязал шарф. Его это очень успокаивало. К обеду у него просыпался аппетит, и он спускался вниз. Если планировались макароны, то Гоголь готовил их только собственноручно. После обеда полагалось вздремнуть. А вечером начинались хождения сквозь всю анфиладу комнат. Николай Васильевич ходил стремительно и каждые десять минут выпивал стакан воды.
Выходил из дома он редко и неохотно. Принимать гостей тоже не очень-то хотел. Нуждаясь в восхищенных комплиментах, писатель, тем не менее, испытывал страх в обществе.
Как ни старался Николай Васильевич держать свой приезд в тайне – слухи быстро поползли по Москве. Первым его посетил актер Щепкин. Вместе они съездили к Аксаковым, где Гоголя приняли с восторгом. Все интересовались, что нового писатель привез в Москву, но Николай Васильевич отмалчивался или резко обрывал собеседников: «Ничего».
Наконец, Аксаков взял с него обещание прочитать что-нибудь.
В назначенный день в доме Аксакова собрались друзья Гоголя. Были Нащокин, Панаев, Щепкин. Николай Васильевич опоздал. Делая вид, что ничего не произошло, он отобедал, выпил вина и отправился вздремнуть в хозяйский кабинет. Все ждали с нетерпением: в каком настроении он проснется. После пробуждения Гоголь делал вид, что забыл о цели собрания. И Аксакову пришлось напомнить ему о своем обещании. «Какое обещание?» - удивился Гоголь и сразу стал уверять, что будет читать дурно, потому что как раз сегодня он не расположен читать. Что оставалось делать Аксакову? Уговаривать до последнего – и Гоголь уступил. Он уселся на диван, и тут у него началась отрыжка. Присутствующие были шокированы, пока не поняли, что это и есть начало пьесы. Гоголь читал «Тяжбу». Когда чтение окончилось, друзья в восторге аплодировали. И благодарный писатель прочитал им ещё и первую главу второго тома «Мертвых душ». Восторгам не было предела.
Друзьям хотелось, чтобы Гоголь ощутил на себе в полной мере восторг публики и посмотрел «Ревизора», которого не видел с момента отъезда из России. Дирекция театра готова была пойти ему навстречу и назначить день спектакля удобный для автора. Для Гоголя это был непростой шаг. Он не любил шумихи вокруг собственной персоны, но, тем не менее, пошел на поводу у друзей. 17 октября в театре был аншлаг. Все знали, что в зале будет Гоголь. Писатель же скрывался в ложе, боясь быть узнанным. Щепкин в тот вечер играл городничего. Актеры очень старались, а зрители реагировали на все, происходившее на сцене, более шумно, чем обычно.
Во время третьего акта Николая Васильевича обнаружили в ложе. Зрители требовали автора. Но Гоголь в ужасе бежал из театра, чем очень обидел и зрителей, и актеров, и дирекцию. На другой день он, конечно, жалел о своем поступке и даже хотел написать извинительное письмо, но Аксаков с Погодиным отговорили его. Впрочем, переживал он недолго. Ведь его ждал Петербург. И новые заботы. Денег на поездку у него не было. И он присоединился к Аксакову, который в то время как раз собрался ехать в северную столицу.
Для Гоголя дорога была привычна. Но тяжело переносился российский климат. Всю дорогу он сидел съежившись в углу дилижанса, бесконечно кутаясь в пальто и засовывая ноги в медвежьи унты. Зато на постоялых дворах он развлекался от души и веселил этим народ. Так в Торжке в котлетах обнаружились длинные светлые волосы. Пока ждали полового, чтобы выяснить, в чем дело, Гоголь пророческим тоном произнес: «Я знаю, что он скажет: «Волосы-с? Какие же тут волосы-с? Откуда придти волосам-с? Это так-с, ничего-с! Куриные перушки или пух…» Каково же было удивление присутствующих, когда пришедший половой слово в слово повторил речь Гоголя. Веселились от души.
И так на каждой станции он находил повод повеселить себя и своих спутников.
Через пять дней они въехали в Петербург.
//Картинка с сайта all-moscow.ru.
Э.А. Дмитриев-Мамонов. Н.В. Гоголь, читающий "Мертвые души". Рисунок 1839 г.
Дела семейные
Гоголь приехал в Петербург, чтобы заняться делами своих сестер. И вот после нескольких лет разлуки он их увидел и пришел в ужас. На оставшиеся деньги он накупил им платьев, обуви, белья, проклиная женскую моду. Чтобы поскорее вырвать их из института, он поселил девушек у своей знакомой Елизаветы Петровны Репниной. Но для них это был шок. Лиза и Анна не знали, как поддержать разговор, а потому просто молчали, отказывались выходить на улицу и практически ничего не ели.
Гоголь остро нуждался в деньгах. Поскольку взять их было неоткуда, то он очень надеялся, что Жуковский сможет выхлопотать для него субсидию у императрицы. Но дама была больна, а потому проблемами писателя ее не обременили. Зато как всегда рядом оказались друзья. Аксаков предложил ему денег, которые, впрочем, сразу ушли на оплату долгов. Не хватало даже на обратную дорогу в Москву. Поэтому писателю вновь пришлось ждать попутчика. Все того же самого Аксакова.
Настроение у Гоголя было плохое: вдохновение не посещало, денег не было, сестры только расстраивали, а Рим был далеко.
Чтобы хоть как-то убить время, писатель ходил по друзьям. У Прокоповича он прочитал четыре главы «Мертвых душ», у Комарова познакомился с молодым Белинским.
И вот, когда Аксаков, наконец, освободился, Гоголь с сестрами отправился вМоскву. Девицы были несносны, но Николай Васильевич в качестве воспитателя и наставника был тоже не очень хорош. Он надеялся, что в Петербурге он сможет кому-нибудь пристроить Анну и Лизу, чтобы их научили поведению в свете. Но вместо этого он сам оказался с ними в доме Погодина и вынужден был каким-то образом латать пробелы в их образовании и воспитании. Он пытался познакомить их с книгами, водил на литературные встречи к друзьям. Но сестры скучали и выглядели до того нелепо, что писатель невольно задавал себе вопрос: а кому такие вообще нужны. Но мысль о том, что в имении они пропадут окончательно, заставляла его продолжать свои попытки.
В имении дела шли плохо. Но Гоголь вместо того, чтобы поехать туда и разобраться, возложил вину за их всеобщее разорение на свою мать, продолжая сидеть в Москве у друзей, пользуясь их хорошим к себе расположением.
Чем дальше, тем больше думалось об Италии. Но где взять денег? У писателя возникла мысль о полном собрании сочинений. Но издатели предлагали ему невыгодные условия. Надо было дописывать «Мертвые души», а работать он мог только в Италии, а денег не было… И так бесконечно.
После нескольких прошений Жуковского наследник все-таки решил помочь писателю из собственных средств. У Гоголя тут же возникла мысль пригласить в Москву свою мать, чтобы она, уезжая, забрала с собой Анну. Лизу согласилась взять на воспитание благочестивая госпожа П.И.Раевская, у которой не было своих детей.
На одном из чтений у Аксакова, где Гоголь представил на суд слушателей Плюшкина, присутствовал молодой писатель Василий Панов. Он был в таком восторге от поэмы, что вызвался сопровождать писателя в Италию и даже оплатить половину расходов. Для Гоголя это была большая удача, учитывая его вечные материальные трудности. И вот после Пасхи Николай Васильевич отправил домой мать, снял с себя ответственность за сестер и теперь с чистой совестью готовился к отъезду.
Чтобы отблагодарить друзей, которые так помогали ему, он решил на свои именины 9 мая устроить праздник в саду у Погодина. Гостей пригласили много и, естественно, все пришли. Здесь были и Щепкин, и Вяземский, и Нащокин, и Загоскин, и Аксаков, и многие другие. Оказался на именинах и Михаил Лермонтов. Гоголь, разумеется, был знаком с его творчеством и восхищался им как поэтом и прозаиком. После обеда Лермонтов читал отрывок из «Мцыри», а Гоголь готовил жженку. Все прошло благополучно, и писатель был доволен, что всех отблагодарил. Поскольку было ясно, что до конца вернуть им свои долги он все равно никогда не сможет.
18 мая он отправился в путь. Перед отъездом он дал обещание приехать через год и привезти законченный том «Мертвых душ».
Картинки:
Е.Преображенская. Н.В. Гоголь. 1975 г. - с сайта www.museum.ru.
При подгтовке материала была использована книга Анри Труайя "Николай Гоголь".
Жизнь в Риме
Жизнь в Риме была приятна. Гоголь получал большое удовольствие от прогулок с Анненковым. Обедали в австериях: писатель всегда ругал блюда, которые ему подавали, но съедал все с необыкновенной жадностью. Не отказывал он себе и в удовольствии выпить чашечку лучшего кофе.
У Гоголя по-прежнему в Риме было много знакомых. Иногда он собирался вместе с художниками поиграть в «бостон». Играть с ним было невозможно, потому что писатель постоянно изобретал свои правила игры, которые ещё и поминутно менял в зависимости от обстоятельств. Игру осложняла также знаменитая гоголевская лампа, которая не давала игрокам нормально видеть карты. После принятия вина начинались разговоры.
Гоголь часто навещал Иванова. Работа над «Явлением Христа народу продвигалась медленно», а ведь прошло уже четыре года. Иванов попросил Гоголя позировать ему. Писателю предстояло стать фигурой, наиболее близкой к Спасителю. Художник намеренно выбрал это место для своего друга. И Гоголь согласился. Ведь и в жизни это была его роль!
Иванов сделал несколько рисунков и написал два портрета Гоголя. В это же время его рисовал и художник Моллер. Гоголь попросил изобразить себя улыбающимся. Результат ему понравился.
А.А. Иванов. Н.В. Гоголь. Рисунок, 1840
Ф.А. Моллер. Н.В. Гоголь. Масло,1841
Писатель вообще с большим почтением относился к художникам. Узнав, что друг Иванова Шаповалов не получил пансиона и теперь остро нуждается в деньгах, Николай Васильевич решил устроить чтения «Ревизора» в его пользу. Княгиня Волконская предоставила для такого мероприятия свою виллу. И в назначенный день все российское общество пришло послушать Гоголя.
Но, оказавшись лицом к лицу со столь знатными слушателями, писатель почувствовал себя не в своей тарелке. Читал он плохо, монотонно, чем потряс своих друзей. Возмущенные гости уже после первого акта стали покидать зал. И даже напитки и угощенье не смогли их удержать. Остались только самые близкие и преданные поклонники. Гоголь был оскорблен, несмотря на благодарность Шаповалова.
Из этого случая писатель сделал однозначный вывод: он опередил свое время, знать понять его не в состоянии, а потому он должен поучать людей своего круга.
Раньше «доставалось» исключительно его матери и сестрам, но теперь Николай Васильевич взялся и за друзей.
Для начала он направил письмо Данилевскому, который в то время скучал в своем имении, мечтая о большом городе. При этом писатель совершенно не желал понять своего друга и не учитывал особенностей его характера. «Теперь ты должен слушать моего слова <…> и горе кому бы то ни было, не слушающему моего слова». Отныне он учитель, обличающий пороки и наставляющий на путь истинный.
Следующим на очереди был Языков: «О, верь словам моим!.. Ничего не в силах я тебе сказать, как только: верь словам моим».
Даже любимый Иванов и тот получил послание. Зато после столь интенсивных нравоучений очень хорошо пошли «Мертвые души» и гоголевскому юмору все эти проповеди нисколько не повредили.
И вот первый том был закончен. Впереди ждала редактура. Анненков, выполнив свою работу, уехал в Париж. А на Гоголя напали сомнения: смогут ли современники оценить главный труд его жизни?
Пора было отправляться в Россию. И вновь замелькали перед ним европейские города. Во Франкфурте Гоголь встретился с Жуковским. От него он узнал о смерти Лермонтова. Писатель в очередной раз ощутил, что и ему угрожает опасность.
Несмотря на некоторую натянутость в отношениях Гоголь решил почитать своему другу новую малороссийскую трагедию «Выбритый ус». Во время чтения утомленный Жуковский задремал, а Гоголь, увидев такую реакцию поэта, демонстративно сжег тетрадь. Впрочем, Жуковский одобрил этот шаг. На том они и расстались. Надо было ехать дальше. В Россию.
В октябре Гоголь прибыл в Санкт-Петербург. Остановился он у Плетнева, который рассказал ему о том, что за последнее время повысилось внимание цензоров к рукописям. Писатель обратился за советом к своей знакомой Александре Осиповне Смирновой. Но она от ответов уклонялась, зато вываливала на его больную голову кучу сплетен. В итоге Гоголь ощутил огромное желание сбежать из Петербурга.
И как всегда – в Москву, на Девичье поле, в дом Погодина. Хотя на этот все было далеко не так радостно. Погодин не мог простить Гоголю отказа печататься в «Москвитянине», и в их отношениях чувствовалась напряженность.
Он прочел Погодину и Аксакову последние пять глав своей поэмы. Аксаков был в восторге, зато Погодин отнесся к новому творению более критично. Он отметил, что сюжет поэмы похож на длинный коридор, по которому перемещается главный герой и, отворяя двери направо и налево, встречает очередных уродов. Гоголь слушал критику со вниманием, но значительных изменений в текст не вносил. Его теперь занимали детали. Был нанят человек, чтобы переписать текст набело, ибо то, что сделал в свое время Анненков, было испещрено замечаниями и пометками.
Тем временем Погодин продолжал настаивать на публикации в «Москвитянине» и Гоголь, чтобы от него отстали, дал свою неоконченную статью «Рим». Очень не хотелось ссориться с друзьями, которые его кормили.
Наконец, «Мертвые души» были переписаны, и Гоголь собственноручно вручил рукопись цензору И.М. Снегиреву, профессору Московского университета. Тот прочел поэму за два дня и объявил, что с его стороны нет никаких замечаний и можно уже печатать при условии нескольких поправок. Писатель порадовался. Но, как оказалось, рано. Внезапно Снегирева охватили сомнения, не пропустил ли он чего. Или просто не захотелось в случае чего быть крайним… Тем более, что история с «Ревизором» к тому времени ещё не забылась. Он решил подстраховаться и передал рукопись в комитет.
Комитет собрался с самым решительным намерением критиковать. Первое, что возмущенно заявил председательствующий Голохвастов, что душа – бессмертна, а потому мертвой быть не может. С великим трудом ему объяснили, что речь здесь идет совсем о другом, что это умершие крепостные. Но и из этого были сделаны неправильные выводы: «Значит, против крепостного права!» Присутствовавший Снегирев стал уверять, что это рассказ о прохвосте Чичикове, который встречается с самыми разными помещиками. Цензоры зашумели: но ведь это преступление! А если с него начнут брать пример?! Цензор Крылов с умным видом возмутился, что, дескать, цена за душу все-таки возмутительна. Снегирев понял, что с таким уровнем глупости комиссии ему не справиться и никакие доводы тут не помогут. Он опустил руки, а рукопись, естественно, была запрещена.
Гоголь впал в отчаяние. Чудовищные уроды, которых он создал на страницах поэмы, оказались реальными людьми, да ещё от них зависела судьба главной книги его жизни! Он решил попытать счастья в Петербурге.
Писатель разослал письма друзьям с просьбой объединиться и доставить рукопись государю.
В это время в Москве оказался проездом Белинский. Гоголь очень хорошо к нему относился, но друзья писателя откровенно недолюбливали молодого критика. Поэтому Николай Васильевич встретился с ним тайно и попросил отвезти рукопись в Петербург. Критик охотно согласился. Он уговаривал Гоголя сотрудничать с «Отечественными записками» и тот пообещал, что когда будет что-нибудь свеженькое... Белинский даже сделал вид, что поверил. Расстались они друзьями, что не помешало ему вернуться потом в дом Погодина.
И началось мучительное ожидание. Из Петербурга не было никаких вестей. Гоголь знал, что все друзья и сочувствующие были подняты на ноги, но по слухам никто серьезно рукописью не занимался, и она переходила из рук в руки.
Гоголь засыпал друзей письмами с просьбой скорее добраться до государя и показать рукопись. Но ответной реакции не было. Тогда он решил действовать сам. Николай Васильевич написал князю М.А. Дондукову-Корсакову, председателю петербургского комитета цензуры, и С.С. Уварову, министру народного просвещения. После чего он отправил свои письма Плетневу с просьбой вручить адресатам. Плетнев не стал рисковать и благоразумно оставил их у себя.
Гоголь решился также попросить у императора хоть каких-нибудь средств, потому что перспектива публикации «Мертвых душ» была более чем туманной. А деньги нужны были уже сейчас. В этой просьбе его поддержал Строганов, попечитель Московского учебного округа, который обратился к шефу жандармов Бенкендорфу.
Бенкендорф составил доклад государю, в котором упомянул о заслугах писателя, в частности, что проситель является автором известного «Ревизора». Цена вопроса – 500 рублей серебром. Государь начертал свое «Согласен», и Гоголь получил долгожданные деньги.
А Петербург по-прежнему молчал. В Москве же ситуация складывалась непростая. Обстановка в доме Погодина, где жил Гоголь, постепенно накалялась. Стало известно о встрече писателя с Белинским, и Погодин воспринял это известие как предательство, но тем не менее по-прежнему желал получить что-нибудь в свой журнал. Бывшие друзья встречались теперь только за обеденным столом.
Наконец, из Петербурга пришло известие: цензор Никитенко готов был дать разрешение на публикацию «Мертвых душ» при условии внесения тридцати поправок. А главное – писатель должен был убрать из текста «Повесть о капитане Копейкине».
П. Соколов. Капитан Копейкин. 1890-е гг.
Сначала Гоголь обрадовался, но затем эти самые «частности» повергли его в уныние. А особенно необходимость убрать «Повесть о капитане Копейкине». И он решился на переделку, поскольку считал это место одним из лучших во всей поэме. Плетнев передал новый вариант цензору и просил, насколько это возможно, помочь несчастному Гоголю.
В своем дневнике Никитенко записал: «Ситуация в нашей литературе наводит на меланхолию… Таланты у нас не исчерпаются… Но как же они будут писать, когда им мешают мыслить?» И ему удалось помочь. Под его влиянием цензурный комитет проявил снисхождение и разрешил поэму к печати. Ведь теперь Копейкин был больше не опасен: под пером Гоголя он превратился из бунтаря в обыкновенного разбойника.
Чтобы чего не вышло, Никитенко на первой странице рукописи приписал своей рукой «Похождения Чичикова или…» Но Гоголь это все исправил. Он собственноручно нарисовал обложку для будущего издания, на которой мелкими буквами написал цензорский заголовок, крупными – свой («Мертвые души») и самыми крупными буквами вывел жанр – ПОЭМА.
Обложка к первому изданию "Мертвых душ". Литография по рисунку Н.В. Гоголя.
Но это были мелочи. Главная проблема была как всегда в деньгах, которых не было. Недовольный Погодин все-таки достал бумагу. Договорились с «Типографией Университета» печатать «Мертвые души» в долг. И началась долгая корректура.
Николай Васильевич мечтал о спокойной жизни, чтобы довести до ума свой труд. Но его продолжали терзать со всех сторон друзья и знакомые. Белинский из Петербурга просил прислать что-нибудь в «Отечественные записки», рассыпаясь в похвалах писателю. Похвалы, конечно, были очень лестны, но в открытую сотрудничать с западниками он боялся. С другой стороны напирал Погодин, который желал получить от писателя клятву верности «Москвитянину», ну и в придачу что-нибудь для публикации, желательно фрагмент «Мертвых душ». В такой ситуации Гоголь был доведен практически до нервного срыва. Но Погодину все же отказал. Ведь это главный труд его жизни! Как же можно лишать поэму новизны!
С тех пор многие друзья стали жаловаться на Гоголя, на его несносный характер. Особенно в этом преуспел Погодин. Даже те, кто всегда восхищался писателем, тоже стали относиться к нему несколько прохладнее.
Чем больше писатель работал над корректурой поэмы, тем больше он сознавал, что необходимо ее продолжение. Ведь нельзя же ограничиться изображением исключительно пороков русского человека. Есть ведь и добродетели.
Но ему нужно было благословение. Как раз в это время в Москве оказался архимандрит Иннокентий, известный своей верой и аскетическим образом жизни. Гоголь пришел к нему. Иннокентий поддержал писателя и вручил ему икону Спасителя. После чего Николай Васильевич, наконец, смог объявить друзьям о своих планах: он собирался ко гробу Господню.
Незадолго до отъезда в Рим Гоголь все же решил собрать на именины в доме Погодина всех своих разобиженных друзей. К тому же это был повод пригласить свою мать с сестрой. А после этого он будет свободен и начнет писать продолжение «Мертвых душ».
На сей раз праздник проходил не столь весело. Обстановку омрачала ссора Гоголя с хозяином дома, о чем, естественно, знали все друзья. Но Николай Васильевич старался как мог развлечь гостей. К тому же обстановку разрядила приехавшая мать писателя.
Печатание «Мертвых душ» подходило к концу. Гоголь составил список лиц, кому был должен деньги, и поручил Шевыреву по мере поступления денег выплачивать долги. Список получился весьма внушительным. Удастся ли продать достаточное количество экземпляров, чтобы вылезти из этой кабалы?
За два дня до отъезда писатель получил первые печатные экземпляры. Теперь судьба поэмы от него не зависела. Как примут поэму читатели?
23 мая Николай Васильевич простился с семьей Погодиных. Оба вздохнули с облегчением, потому что последнее время откровенно тяготились обществом друг друга. Аксакова он попросил сообщать ему все отзывы о «Мертвых душах», причем важнее – плохие.
Его ещё ждали дела в Петербурге. Он встретился с Белинским. Содействие этого молодого критика было необходимо ему. Кроме того, он вместе с Н.Я.Прокоповичем занялся подготовкой четырехтомника своих сочинений, пока без «Мертвых душ». Московские друзья обиделись на писателя. Они считали, что Гоголь мог бы попросить и у них помощи. Ведь Прокопович был не столь компетентен в этих делах, как, допустим, Шевырев. Но Николай Васильевич уже предчувствовал возвращение в Рим и был выше всех этих обид. В начале июня он покинул Россию.
Картинка с сайта www.biblio.ru.
Суд читателей и критиков
С момента постановки нашумевшего «Ревизора» прошло шесть лет. Шесть долгих лет публика ожидала продолжения. И вот на прилавке появилась новая книга – «Мертвые души». Вполне понятно, что это произведение вызвало в обществе неподдельный интерес. Экземпляры стремительно раскупались. А в литературных салонах разгорелись жаркие споры. Сразу обозначились два противоположных лагеря. Причем баталии велись не только вокруг фигуры Чичикова, но главным образом вокруг фигуры самого Гоголя.
Всегдашние противники писателя нашли прекрасный повод в очередной раз бросить в него камень. Ф.В. Булгарин, директор «Северной пчелы», объявил «Мертвые души» произведением поверхностным, халтурным, «карикатурой на русскую действительность», Гоголя же он сравнил с фельетонистом.
Журнал «Библиотека для чтения» опубликовал статью О.И. Сенковского. «Поэма? Полноте! Сюжет взят от Поля де Кока, стиль от Поля де Кока… Бедный, бедный писатель, кто использовал Чичикова для реальной жизни!» И он с упоением выискивал в тексте неточности, ошибки, неправильное употребление слов…
Полевой в журнале «Русская смесь» пошел ещё дальше. Он не только отказал поэме в праве называться поэмой, но и в праве называться произведением искусства вообще, считая произведение грубой карикатурой, а персонажей - неправдоподобным сборищем «отвратительного сброда и пошлых дураков».
Зато друзья Гоголя (как славянофилы, так и западники) принялись дружно его восхвалять. Каждый на свой лад. В.Г. Белинский сразу признал в «Мертвых душах» шедевр. С обычным для него пафосом он писал: «И вдруг среди этого торжества мелочности, посредственности, ничтожества, бездарности, среди этих пустоцветов и дождевых пузырей литературных <…> является творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни». Обращаясь к читателям «Отечественных записок», Белинский не без гордости замечал, что он первый заметил огромный талант автора. Это выступление пришлось сильно не по вкусу друзьям Гоголя из лагеря славянофилов.
С.П. Шевырев опубликовал в «Москвитянине» статью, в которой первым делом набросился на Белинского, что нечего, дескать, тут размахивать руками, делая вид, что ты первооткрыватель и что без тебя никто не заметил бы нового творения и вообще таланта Гоголя. Что же касается «Мертвых душ», то Шевырев неустанно восхвалял реализм поэмы, все прощал автору ради его намерений, которые, несомненно, были морализаторскими (в чем Шевырев не сомневался). Поэма как гимн вечной Руси. И даже самые отвратительные образы не вызывали у него раздражения, потому что за ними стояли русские люди и маячило там даже какое-то обещание обновления.
Плетнев в «Современнике» назвал Николая Васильевича первым русским писателем среди современников.
Но наибольший восторг как всегда царил в семье Аксаковых. Старик Аксаков прочел книгу несколько раз подряд и себе и вслух своим домашним.
Сын его Константин написал хвалебную статью, в которой заявил, что «Мертвые души» - это возрождение древнего эпоса и что Гоголь достоин сравнения только с Гомером или Шекспиром. Статью не хотели печатать, но он напечатал ее отдельной брошюркой за свои деньги. Подобный взрыв восторга не вызвал ни у кого одобрения. Поскольку при жизни писателя как-то вообще неудобно…Белинский не удержался и разродился двумя статьями, в которых не оставил камня на камне от аргументации Константина Аксакова, поскольку, с его точки зрения, «Мертвые души» не имели ничего общего с античным эпосом, равно как и Гоголь с Гомером.
Одним словом, каждый, разбирая «Мертвые души», находил там то, что хотел: выступление против крепостного права, прославление России и ее исторической миссии; реалистическое описание помещичьей среды, кошмар не имеющий ничего общего с жизнью, смехотворный фарс, творение дьявола и т.д. и т.п. В этом хоре голосов и мнений не хватало только голоса самого писателя, который мог бы возразить, что-то сказать в свою защиту или просто поблагодарить друзей. Но он как всегда улизнул из той каши, которую заварил. Гоголь уехал из Петербурга, и его встречала чистая спокойная Пруссия.
Новые планы
И вот Гоголь вновь оказался на свободе. Берлин, потом Гастейн… В Гастейне жил больной Языков, у которого писатель и остановился.
Каждое утро Николай Васильевич совершал прогулку, ходил пить свою воду. Затем возвращался домой работать. Он делал записи для второго тома «Мертвых душ». Параллельно он дорабатывал для своего «Собрания сочинений» некоторые произведения – «Игроки», отрывки «Владимира третьей степени» и «Театральный разъезд после представления новой комедии». В «Театральном разъезде» было много автобиографического. Гоголь вспоминал, как была принята его комедия, какие отклики звучали в прессе и многие из них вложил в уста своих персонажей.
Но беспокоил его в тот момент отнюдь не «Ревизор». Он думал о судьбе своей новой поэмы. Ему казалось, что друзья невнимательно отнеслись к его просьбе передавать ему все мнения о новом произведении и особенно упреки, поскольку именно они должны были помочь писателю понять, куда двигаться дальше. Было бы, конечно, логичнее оставаться в такой ситуации на родине, чтобы из первых рук получать нужные ему сведения, но за границей нападки воспринимались не так болезненно.
Он усилено наседал на друзей. Не отвечал на его письмо Жуковский. Поэтому он писал сам: «Грехов, указанья грехов желает и жаждет теперь душа моя! <…> Вы одни можете мне сказать все… <…> Нет нужды, пожертвуйте для меня временем, прочтите ещё раз или хотя пробегите многие места». А ведь у Жуковского в то время родилась маленькая дочь.
Писал он и в Петербург: «Но я могу идти смело вперед только тогда, когда взгляну на те критики. Критика придает мне крылья».
Он с покорностью принимал жесткие нападки и Булгарина, и Сенковского, и Греча. Но вместе с тем никто не смог бы его разубедить в нравственной ценности новой книги. Ад он уже показал. Теперь должно явиться чистилище, в котором предстанут здоровые души с благородными побуждениями. Ну, а на горизонте маячил том, посвященный раю. Его он напишет, когда будет достоин писать о нем.
Неоднократно Гоголь обсуждал свои планы с Языковым и тот соглашался, что пришло время показать идеального русского человека, человека будущего.
Как только наступила осень, в Гастейне Гоголю стало мрачно. Воды резко перестали помогать. Языков скучал. И друзья решили отправиться в Италию.
Прибыли в Рим 27 сентября и сняли квартиру все в том же доме на улице Феличе. Языков поселился на втором этаже, Гоголь на третьем, а на четвертом – Федор Васильевич Чижов, преподаватель математики в Петербургском университете.
Каждый вечер собирались у Языкова. Приходили давно знакомые Иванов и Иордан. Приносили жареные каштаны. Слуга подавал вино. Но Гоголь сидел с отсутствующим видом. Периодически он начинал говорить о своей поэме или вдруг рассказывал такой сальный анекдот, что удивлял всех своих друзей, которые его давно знали. Одним словом, скучно было на этих посиделках.
Разочарованный в Риме Языков вскоре уехал. Перед отъездом Гоголь все-таки успел занять у него денег, которые, впрочем, быстро закончились. Вести же из Петербурга были неутешительные. Все, что было выручено за продажу поэмы, ушло на оплату долгов. Что же касается «Собрания сочинений», то все шло очень плохо. Прокопович вел дела неумело: он внес в текст слишком много исправлений, купил бумагу по запредельной цене, проглядел обман типографии с количеством экземпляров. В итоге издание стоило столько, что трудно было надеяться на его коммерческий успех. И как всегда остро встал вопрос: где взять денег? Второй том был только в замыслах. Мать и сестры очень нуждались в его поддержке. Пришлось опять потревожить друзей. Они должны были взять на себя заботу о его достойном существовании, пока он не создаст очередной шедевр. Ведь служить ему – значит служить Богу. Все это Гоголь изложил в письме Шевыреву: «Это письмо прочитайте вместе: ты, Погодин и Серг. Тим. (Аксаков). От вас я теперь потребую жертвы, но эту жертву вы должны принесть для меня. <…> Распорядитесь так, чтобы я получал по шести тысяч в продолжение трех лет всякий год. Это самая строгая смета; я бы мог издерживать и меньше, если бы оставался на месте; но путешествие и перемены мест мне так же необходимы, как насущный хлеб. Высылку денег разделить на два срока… Если не станет для этого денег за выручку моих сочинений, придумайте другие средства… Я думаю, я уже сделал настолько, чтобы дали мне возможность окончить труд мой, не заставляя меня бегать по сторонам, подыматься на аферы, чтобы, таким образом, приводить себя возможность заниматься делом, тогда как мне всякая минута дорога. Если же средств не отыщется других, тогда прямо просите для меня…». Свое послание он продублировал и Аксакову, чтобы подстраховать себя. Кроме того, он просил друзей поддерживать советом мать и сестер, поскольку в ведении хозяйства они были не слишком практичны.
Погодин был возмущен письмами. Ведь Николай Васильевич ставил их всех в весьма затруднительное положение. Больших доходов от продажи «Мертвых душ» не предвиделось, а никто из трех друзей не располагал большими суммами денег. Но главное, что Гоголь не считал нужным входить в их положение и считаться с их проблемами. Он на все смотрел исключительно со своей колокольни.
Но оставить талантливого писателя одного за границей и без денег они не могли. А потому как всегда извлекли, заняли, но отправили….
Н.В. Гоголь - Из дагерротипной группы русских художников в Риме. С сайта rus.1september.ru.
Дела сердечные
Первое собрание сочинений вышло в свет. В нем было много новых произведений Гоголя, в частности комедия «Женитьба», «драматические отрывки» («Игроки», «Тяжба», «Лакейская», «Театральный разъезд…») и повесть «Шинель». «Женитьбу» к тому времени уже успели поставить на сцене. Премьера состоялась 9 декабря 1842 года в Петербурге. Сыграли ее плохо, приняли тоже. Впрочем, Гоголь, который в это время уже находился в Риме, не очень расстроился. Игра Щепкина в Москве тоже не приблизила пьесу к зрителям. «Игроков» представляли вместе с «Женитьбой», но и они не произвели никакого впечатления. Но для Гоголя и его друзей это были всего лишь игрушки, хотя писатель выступил здесь как новатор, открыв путь театру нравов.
«Собрание сочинений» тоже было принято неоднозначно. Все те же Булгарин, Сенковский и Полевой нападали на Николая Васильевича с ещё большим ожесточением. В противоположность им славянофилы и западники восхваляли его каждый за свое. Белинский написал о «Шинели»: «Это произведение есть то, что составляет в настоящий момент гордость и славу русской литературы».
Но Гоголь только улыбался, читая все эти отзывы. Ведь все, что он написал до сих пор – ничто по сравнению с тем, что он в скором времени явит миру. Готовясь к этому событию, он читал «Библию», «О подражании Иисусу Христу» и «Размышления» Марка Аврелия.
В конце января его ждал сюрприз: в Рим приехала его давняя подруга Александра Осиповна Смирнова. Он готовился к ее приезду. На другой день он прибежал к ней и принес расписание, озаглавленное «Путешествие Александры Осиповны». На каждый день недели он расписал программу посещения музеев и руин вечного города, а вечером – паломничество в собор Святого Петра в Ватикане. Он был неутомим, много знал и помнил и желал, чтобы его спутница бурно выражала свой восторг от увиденного. Если же этого не происходило, он очень обижался.
По вечерам Гоголь приходил к ней в гости и они по очереди читали вслух.
Он стал ее гидом не только по Риму. Гоголь желал стать наставником Александры Осиповны и в жизни. Наставления следовали за наставлениями: отказаться от светской суеты и стремиться стать настоящей христианкой.
В этой поездке он стал терять интерес к католицизму. Зато вера его предков все больше интересовала писателя. Он ходил молиться в маленькую церковь при посольстве России, молился истово, не желая смешиваться с толпой, и все чаще стал поговаривать о своем намерении посетить Иерусалим. Но как только Смирнова покинула Рим, «осиротевший» писатель сразу же сорвался с места и поехал по Европе. На сей раз поездка не пошла на пользу его творчеству. Он писал Прокоповичу: «Мертвых душ» не только не приготовлен 2-й том к печати, но даже и не написан».
Во Франкфурте он присоединился к семье Жуковского, и они продолжили путь вместе.
Во время поездки он получил несколько экземпляров своего «Собрания сочинений». То, что он увидел, его огорчило. Бумага была слишком тонкой, шрифт слишком плотным, тома слишком тонкими за такие деньги. Но и это не главное. Неужели он написал так мало за одиннадцать лет?
Он жил в праздности, сочинительство не продвигалось. Зато очень хотелось поучать окружающих. Друзья, мать и сестры начали получать длинные письма, в которых он не скупился на наставления и рекомендации. «Дайте мне все слово во все продолжение первой недели Великого поста <…> читать мое письмо, перечитывая всякий день по одному разу и входя в точный смысл его, который не может быть доступен с первого разу. Кто меня любит, тот должен все это исполнить», - писал он семье.
Осенью он отправился в Ниццу повидаться со своей «любимой ученицей». Встреча со Смирновой порадовала его. Они виделись каждый день. Для нее он переписывал отрывки из сочинений Отцов Церкви, заставлял ее учить 14 псалмов, причем каждый раз выступал в роли очень строгого учителя. Иногда за особое старание он читал ей отрывки из второго тома «Мертвых душ». Он испытывал удовольствие от общения с нею, но отношения их были исключительно платоническими. Впрочем, слухи все равно поползли. Особенно после восторженных писем, которые получали от него друзья: «Это перл всех русских женщин, каких мне случалось знать… Она являлась истинным моим утешителем…»
Графиня Шереметева, которая считала себя духовной матерью Гоголя, пришла в ужас от этих разговоров и решила, что пришло время спасать подопечного. Она написала ему письмо с предостережениями, в ответ писатель упрекнул ее в нездоровом любопытстве. На том переписка и закончилась.
(Продолжение следует…)
Сцена из спектакля "Женитьба" с сайта www.maly.ru.
Портрет А.О.Смирновой-Россет (А.Варнек, 1841 г.) с сайта www.relga.ru.
Учитель
Смирнова была не единственной кающейся грешницей, которую Гоголь желал опекать. В то время в Ницце проживала графиня Луиза Карловна Вильегорская с дочерьми. Для этого семейства Гоголь был не только знаменитым писателем, но и духовным наставником, к которому всегда можно было обратиться. Для него же наиболее привлекательной из всех дам была восемнадцатилетняя Анна, малышка Нози, прекрасная и наивная, таинственным образом дополняющая его лучшую ученицу А.О. Смирнову.
Все чаще Николая Васильевича посещала мысль о том, что, возможно, его предназначение быть не писателем, а наставлять современников на путь истинный. Для других у него были рецепты на все случаи жизни. Так своим друзьям Аксакову, Шевыреву и Погодину он порекомендовал каждый день, отложив все свои дела, по часу читать «Подражание Христу» Фомы Кемпийского, а потом размышлять о прочитанном. Причем делать это лучше всего после «чаю или кофею», чтобы уже ничто не отвлекало от мыслей. При этом книжку он так и не послал, зато дал указание Шевыреву купить четыре экземпляра во французском книжном магазине и раздать всем, кто получил соответствующее наставление. Заплатить за это удовольствие Шевырев должен был, естественно, из своего кармана, но Гоголь считал, что именно он сделал друзьям такой важный подарок на Новый год.
Друзья в очередной раз не оценили благих намерений писателя. Аксаков, долго борясь со своим гневом, все-таки через три месяца ответил: «Мне 53 года. Я тогда читал Фому Кемпийского, когда вы ещё не родились… И вдруг вы меня сажаете, как мальчика, за чтение <…> нисколько не знав моих убеждений, да еще как? в узаконенное время, после кофею, и разделяя чтение на главы, как уроки… И смешно, и досадно…»
Но Гоголя подобная реакция нисколько не смутила. Он продолжал делать то, что считал нужным. Он не поленился и составил для Вильегорских нечто вроде духовного руководства («Правила жития в мире» и «О тех душевных расположениях и недостатках наших, которые производят в нас смущение и мешают нам пребывать в спокойном состоянии»).
В марте Смирнова уехала в Париж, и Гоголя тут же потянуло в дорогу. Куда на этот раз? Выбор не велик. К Жуковскому во Франкфурт. Однако его подопечные не должны были чувствовать себя оставленными. Отныне он писал им длинные письма. И ни одно из них не обходилось без рекомендаций во спасение души.
Едва Николай Васильевич устроился на новом месте, как пришло известие о смерти его сестры Марии. Он, конечно же, не поехал на родину, зато почувствовал необходимость произнести надгробную речь. «Несчастия не посылаются нам даром; они посылаются нам на то, чтоб мы оглянулись на самих себя и пристально в себя всмотрелись…» И ни капли искреннего горя и сожаления на двух страницах текста.
Несмотря на благополучную жизнь в маленьком уютном домике Жуковского (он не тратил практически ничего) работа над «Мертвыми душами» по-прежнему не двигалась. Гоголь винил в этом то плохое здоровье, то свою моральную неготовность, то политику… Зато письма становились все более длинными, напыщенными и обвинительными. Ему стало казаться, что если его послания собрать воедино, то получится сочинение несравнимой важности. Отныне он тщательно выбирал темы, следил за стилем и сохранял все черновики. Он бесконечно поучал мать и сестер, А.О. Смирнову, графиню Вильегорскую и всех своих друзей, которым он посоветовал вести дневники и записывать туда все свои ошибки. Только бичеванием друг друга можно изгнать дьявола.
Других он бичевал изрядно. И хотя от них он требовал того же, но как только приходили хоть какие-то упреки в его адрес, он тут же находил себе оправдание.
Внезапно с писателем случился приступ щедрости. Он решил наказать себя за те мучения, что причинил своим друзьям, и объявил, что отныне отказывается от всех доходов со своих книг. Деньги он решил пожертвовать бедным талантливым студентам. При этом он желал оставаться неизвестным дарителем.
Он ни на секунду не задумался, что должен был внушительные суммы своим друзьям, что его мать постоянно нуждалась в деньгах и что самому тоже не на что жить. Он как всегда рассчитывал все на тех же друзей, которые его не оставят. Но из Москвы и Петербурга в ответ на такое заявление посыпались справедливые упреки. Гоголь был уязвлен. Он продолжал настаивать. Но несмотря на мольбы студенты остались без субсидий. А он вскоре вообще забыл о своем намерении.
После неудачи с благотворительной акцией «учителя и наставника» заняли дела совсем иные. В конце 1843 года в своем журнале «Москвитянин» М.П. Погодин напечатал литографию, представляющую Гоголя, по портрету Иванова. Картина в свое время была подарена писателем своему другу в знак благодарности за гостеприимство. Но Николай Васильевич совсем не ожидал, что Погодин посмеет воспользоваться ею без его ведома. Тем более что Иванов изобразил его на портрете в таком неприглядном виде: в халате и с растрепанными волосами. Его уронили лицом в грязь, вместо того чтобы по-дружески поднять на пьедестал!
Гоголь был сильно расстроен. В это время граф А.П. Толстой и графиня Вильегорская пригласили его погостить в Париж – развеяться. И он поехал.
В Париже ему стало совсем не по себе. Он не желал ни гулять по городу, ни ходить по театрам и музеям. Даже французская кухня его не вдохновляла. Он сидел, запершись в своей комнате, и читал трактаты старинной теологии и современные литургические сборники. Иногда у него возникало желание обсудить некоторые отрывки Священного Писания с графом.
Почти каждый день он ходил в русскую церковь на Нёв-де-Берри помолиться и взять новые духовные книги. Вскоре пришло сообщение, что его выбрали почетным членом Московского университета. Но он воспринял эту новость безразлично.
Париж вскоре наскучил Гоголю и он, сникший и сильно похудевший, вернулся во Франкфурт. Жуковский обеспокоился состоянием писателя и написал Смирновой, чтобы она попросила государя о помощи Гоголю. Ведь он уже столько лет жил исключительно за счет друзей.
Смирнова, будучи по-прежнему очень привлекательной женщиной, отправилась к Николаю I похлопотать за «учителя». Она была поражена, узнав, что государь даже не знал, что «Мертвые души» принадлежат перу Гоголя, и посоветовала ему обязательно прочесть поэму, тем более что, по ее словам, в ней много патриотического. Через какое-то время пенсия была назначена: три тысячи серебром в год.
Растроганный Гоголь решил выразить свою благодарность С.С. Уварову. Но чувство меры, как это часто бывало, ему отказало. Зато Уваров с гордостью показывал письмо всем подряд. Стали поговаривать, что писатель готов продать себя за кусок сахара.
Но самому Гоголю все эти отклики были неизвестны. Он успокоился и мог теперь думать только… о своей болезни. Все чаще в письмах он жаловался на свое состояние, на невозможность работать из-за своего здоровья.
Во время одного из приступов болезни Гоголь составил завещание. Он просил не погребать его, пока не появятся явные признаки разложения, не ставить ему памятника, вообще не оплакивать его и не спешить как с публичными хвалебными высказываниями, так и с критикой.
Выразив свою волю, он написал священнику и попросил его приехать, поскольку решил, что умирает. Священник примчался, но причащать писателя отказался, ибо признаков конца не наблюдалось. Зато он уговорил Николая Васильевича поехать полечиться в Висбаден.
Гоголь лечился то тут, то там, но лучше ему не становилось. Писать он не мог, зато частенько перечитывал то, что уже написал. И чем дальше, тем больше понимал, что второй том не соответствовал великому замыслу. И вот в июле 1845 года он бросил в огонь свою рукопись. Сгорел пятилетний труд, который и так дался ему очень нелегко. Однако теперь он успокоился. «Мне незачем торопиться; пусть их торопятся другие! Жгу, когда нужно жечь <…> Верю, что, если придет урочное время, в несколько недель совершится то, на чем провел пять болезненных лет».
На самом деле он не расстроился потому, что уже ясно оформилась идея издать в виде произведения свои письма. «Это будет небольшое произведение и не шумное по названию, в отношении к нынешнему свет, но нужное для многих, и которое доставит мне в избытке деньги, потребные для пути», - писал он Смирновой.
Хотя и письма в тот момент давались писателю все с большим трудом. И начались бесконечные консультации со знаменитыми врачами: доктор Круккенберг в Галле, доктор Карусу в Дрездене, доктор Винсент Присниц в Граффенберге… И у всех разные диагнозы, и все советовали ехать на курорт и пить водичку. Гоголь стал настоящим дегустатором минеральных вод, а слабость все не покидала его. И воспользовавшись советом доктора Шенлейна лечиться морской водой, он вернулся в Италию, где ему всегда было хорошо.
В конце года в Рим прибыл Николай I. Гоголь мог бы и представиться ему, но он так боялся выглядеть неблагодарным и ленивым перед тем, кто дал ему пенсию, что так и остался в тени.
Накануне нового 1846 года он подвел итог сделанному за последнее время и пришел в ужас: как мало он написал! И тут же в тетради появилась запись: «Господи, благослови на сей грядущий год! Обрати его весь в год и в труд многотворный и благотворный, весь на служенье Тебе, весь на спасенье душ». Внезапно он почувствовал себя достойным написать продолжение «Мертвых душ». Ну, или же давно задуманный сборник.
Несмотря на жажду обновления, в начале нового года ничего не изменилось в жизни Гоголя: «Мертвые души» не писались, здоровье тоже «хромало». Единственное, что успокаивало его совесть, это мысль о предстоящей обработке писем для «Выбранных мест».
В это время до него дошли слухи о новых талантливых авторах, появившихся в Петербурге. Какой-то Достоевский заявил о себе. Гоголь даже ознакомился с «Бедными людьми». И остался доволен, хотя и нашел, за что покритиковать молодого писателя.
После очередного лечения холодной водой, писатель вновь поселился у Жуковского и засел за работу. Как ни странно, он не испытывал никаких трудностей с написанием «Выбранных мест». Тетради исписывались одна за другой. И уже 30 июля 1846 года он отправляет первые шесть штук Плетневу, снабжая их следующими указаниями: «Все свои дела в сторону и займись печатаньем этой книги под названием «Выбранные места из переписки с друзьями». Она нужна, слишком нужна всем. <…> Печатание должно происходить в тишине: нужно, чтобы кроме цензора и тебя, никто не знал. Цензора избери Никитенку: он ко мне благосклоннее других. <…> Готовь бумагу для второго издания, которое, по моему соображению, воспоследует немедленно: эта книга разойдется более, чем все мои прежние сочинения, потому что это до сих пор моя единственная дельная книга…»
Отправив письмо, Гоголь поехал поправить здоровье в Остенеде. Померзнув в море, он шел писать, давать бесконечные
Плетнев П.А.
уроки морали в разных областях. Ещё три тетради отправились Плетневу. Пятая и последняя пришла из Франкфурта в октябре, когда Гоголь вновь жил у Жуковских.
Однако цензор Никитенко был не столь скор. Он молчал. Писатель напирал на Плетнева. Он уже раздавал указания, что сделать с вышедшими экземплярами. В частности некоторое их количество должно было попасть ко всем членам царского дома без исключения.
Гоголь томился. Внезапно его посетила очередная идея. По случаю нового выхода на сцену «Ревизора» он решил присоединить к пьесе ещё один акт под названием «Развязка Ревизора». Он должен будет появиться в четвертом издании пьесы, а доход от продажи пойдет беднякам. Чтобы все прошло нормально, он решил создать благотворительный комитет из доверенных лиц: О.С. Одоевской, графини Вильегорской, В.С. Аксаковой и других. Чему будет посвящена «Развязка»? Неким мистическим смыслам, которые открылись в комедии со временем, и о существовании которых не только зрители, но и даже сам автор не догадывались.
Не подозревая, что новая интерпретация комедии может быть не по душе актерам, он отсылает свою «Развязку» в Москву Щепкину и Сосницкому в Санкт-Петербург, повелевая им отныне играть комедию с продолжением.
Друзья пришли в ужас. А Гедеонов, директор императорских театров, запретил ее играть.
Щепкин тоже написал Гоголю. Он сроднился со своими героями и не желал никакого иного толкования образов, среди которых он жил столько лет.
И Николаю Васильевичу пришлось уступить. Он решил не выносить свою «Развязку» на сцену и не публиковать ее. Впрочем, Гоголь не очень расстроился. Ведь это был не главный его проект. Бедным же снова «не перепало».
Пока писатель разъезжал по Европе в поисках тепла и комфорта, в Петербурге Плетнев сражался за новую книгу. Несколько писем о церкви и духовенстве не пропустил духовный цензор. Плетнев обратился к обер-прокурору Синода и добился заветной подписи «в печать». Оставалась обычная цензура, которая запретила много статей. И Плетнев обратился к наследному князю Александру Николаевичу, будущему Александру II. Но наследник был солидарен с Никитенко: многие статьи надо убрать.
Гоголь был потрясен. Его лучшую книгу урезали, исправили… И никто не поверил в искренность его намерений! Он просил обратиться за помощью к государю. Но Плетнев не стал этого делать. Ведь наследник уже высказал свое мнение.
Однако книга все же вышла в свет в январе 1847 года.
Итак, «Выбранные места» увидели свет. Это были 32 письма (в первоначальном варианте). Одни Гоголь написал специально для книги, а другие взял из реальной переписки, но частично доработал их или даже полностью переработал. И все с одной целью: возродить Россию. Только маленькое добавление - не затрагивая институты власти. Все ведь зависит от конкретного человека: исправится каждый, исправится и общество. Много лет спустя гоголевской теорией воспользовался Лев Толстой, который пришел в результате к отрицанию Государства и Церкви.
Сам же Гоголь пытался научить соотечественников добросовестно служить существующему порядку. Ему это было делать очень легко, смотря из своего прекрасного далека. И его нисколько не смущало, что сам он всю жизнь прожил за чужой счет, что никогда даже не пробовал управлять своим имением и от решения проблем своей семьи тоже всегда уходил. Он не имел никакого представления о проблемах своей страны. Зато с легкостью давал советы супругам, дамам, помещикам, губернаторам, священникам и проч.
В книге были и достойные страницы о русской литературе, но всегда преобладал тяжелый нравоучительный гоголевский тон. Николай Васильевич был в полной уверенности, что книгу оценят по достоинству. И действительно, на следующий день после публикации он получил пару одобрительных писем. В частности от «лучшей ученицы» А.О. Смирновой, которая в восторге скупила штук 20 экземпляров, чтобы раздать ближайшим помощникам мужа. «Книга ваша вышла под новый год, и вас поздравляю с таким вступлением, и Россию, которую вы одарили этим сокровищем. Все, что вы писали доселе, ваши «Мертвые души» даже, - все побледнело как-то в моих глазах при прочтении вашего последнего томика».
Но вскоре эти похвалы потонули в море проклятий. Друзья не поняли, соотечественники не оценили. Потрясенный Аксаков писал сыну: «Самое лучшее, что можно сказать о ней,- назвать Гоголя сумасшедшим». Да, шуму было много. Гоголь воспринимал критику смиренно, но с некоторой примесью самодовольства. Из письма Жуковскому: «Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее. Но тем не менее книга эта отныне будет лежать всегда на столе моем».
В это время произошла серьезная размолвка с Белинским. Гоголь увидел его статью в «Современнике» и написал оправдательное письмо. Но только подлил масла в огонь. «Или вы больны – и вам надо спешить лечиться, или… не смею досказать своей мысли!.. Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что вы делаете!» Умирающий Белинский не стеснялся в выражениях. В течение нескольких дней Гоголь был в шоке. А он-то думал, что ведет беседу от чистого сердца… Борясь с самолюбием, он все же ответил автору гневного послания смиренно. Да и что тут было сказать?
Вообще после публикации «Выбранных мест» вокруг него произошли странные перестановки. Бывшие хулители приветствовали его возвращение к «здравым идеям», поклонники кидались на него с упреками. Обмен письмами с Аксаковым, одним из немногих преданных друзей, привел к разрыву.
Гоголь решил оправдаться в «Авторской исповеди», однако печатать ее не стал. Не стал он печатать также и «Размышления о Божественной Литургии». Интуитивно он, видимо, понимал, что читатели не доросли ещё до понимания его умозаключений. И что стоит оставить их на время в покое.
Гоголь вновь уверовал в свой роман. В предисловии ко второму изданию «Мертвых душ» он обратился к читателям с просьбой присылать ему заметки о русской жизни, описания черт национального характера, происходящие события. Но никто не ответил. Тогда он вновь обратился к друзьям за помощью. Ему нужна была информация и различные анекдоты для создания своих новых персонажей. «Что вам стоит…» так писал он многим. А.О. Смирнова получил куда более полные рекомендации. «Например, выставьте сегодня заглавие Городская львица и, взявши одну из них <…> опишите мне ее со всеми ухватками – и как садится, и как говорит, и в каких платьях ходит, и какого рода львам кружит голову…» И это он предлагал проделывать ежедневно. Письма свои он адресовывал даже людям, которых знал, но никогда не видел. Однако друзья не спешили. Он же из-за отсутствия сведений ничего не мог писать. По крайней мере он всегда мог оправдать свое бездействие чужой ленью.
После неудачи с «Выбранными местами» Гоголь чувствовал себя очень утомленным. Друзья не спешили помочь ему, и он все чаще думал, хватит ли ему сил завязать новый сюжет. Может, Бог отвернулся от него?
И Николай Васильевич вернулся к своей идее о поездке в Иерусалим: отправиться ко Гробу Господню в поисках вдохновения. Ему казалось, что если Бог благословит книгу, то он будет спасен, если же нет… Гоголь и думать об этом боялся.
Однако он не спешил отправляться в путь. Не было попутчика, пугало море и восточные города. А главное: он боялся остаться равнодушным перед Гробом. А потому придумывались различные причины, почему стоило отложить эту поездку. То он ссылался на плохое здоровье, то на нехватку денег, то на какие-то дела, то вдруг отправлялся в Париж, Франкфурт, Остенде и делал ещё изрядный круг по Европе. Он тревожился в ожидании главного. Без конца в своих письмах он писал о своих планах. И теперь уже столько людей знало о его намерениях, что отступать было нельзя. Но он продолжал ждать знака свыше. И таким «знаком» стали восстания в Италии.
Гоголь почувствовал, что людские волнения опаснее, чем морские, и быстро собрался. Перед отъездом он написал молитву, которую оправил матери в Васильевку и друзьям с просьбой читать самим и попросить священника читать ее во время службы.
И вот он оказался на пароходе, который должен был отвезти его на Мальту.
В дороге Николаю Васильевичу было так плохо, что все окружающие прониклись к нему жалостью. Прибыв на Мальту, он обессиленный заперся в комнате в ожидании очередного морского путешествия. Его ждал Константинополь, а затем Смирна и Бейрут. В Бейруте удача ему улыбнулась. Генеральным консулом России там был не кто иной, как его одноклассник по Нежинской гимназии Константин Базили. Он не только любезно предоставил Гоголю для отдыха помещение в консульстве, но и вызвался сопровождать его а Иерусалим через пустыни Сирии. И хотя с Базили поездка проходила благополучно, для Гоголя неприятностей было все равно достаточно: клопы в диванах, сотни москитов, песчаный ветер. Одним словом, он находился не в лучшем расположении духа. И вот показался Иерусалим. Они въехали в город через ворота Яффы и остановились в доме православного священника.
На следующий день писатель рискнул выйти на улицы. Побродив среди толпы, побывав на рынке, он вернулся расстроенный грязью, запущенностью и беспорядком этого священного города.
Говея, он стал навещать Гроб Господень. Однако покидал его в полной прострации. Встреча, о которой он мечтал, не состоялась. Единственное, что произвело на него впечатление – пейзажи, берега Мертвого моря.
Он оказался в очень неприятной и тягостной ситуации, и потому желал поскорее вернуться назад. Его даже не остановил тот факт, что Базили не мог немедленно ехать с ним.
В Константинополе его ждало письмо от отца Матвея Константиновского. Для Гоголя это было очень важно, и он немедленно сел писать ответ, не скрывая своих чувств от неудачной поездки: «Скажу вам, что ещё никогда не был я так мало доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима. Только разве что больше увидел черствость свою и свое себялюбье – вот весь результат». Тогда же он понял, что именно Отец Матвей достоин быть его духовником, поскольку проявил особую заботу в такой важный для него, Гоголя, момент.
А что теперь? Теперь очередной пароход «Херсонес», который направлялся в Одессу. И писатель отплыл с ощущением, что он, наконец, отправляется в настоящую Святую землю – Россию.
И вот Гоголь прибыл в Одессу. Его ждал двухнедельный карантин. Но на настроении писателя это не сказалось. На свои именины 9 мая он планировал успеть в Васильевку и, наконец, повидать мать и сестер после долгого отсутствия.
Дома его ждали с нетерпением. На Гоголя же встреча не произвела сильного впечатления. Праздничный ужин не удался. Говорить было особенно не о чем. О своей поездке в Иерусалим он отвечал неохотно.
Родных очень задело его равнодушие.
А Николай Васильевич обосновался отдельно во флигеле и вел уединенный образ жизни, хотя сестры и мать наперебой старались ему угодить. Вставал он рано, немного работал, гулял, завтракал с семьей, потом рисовал картинки на религиозные сюжеты, которые сестра Ольга должна была распространять среди мужиков. Попутно изрекались евангельские истины.
Устав от бесконечного преклонения, Гоголь съездил на несколько дней в Киев к Данилевскому. В его честь был организован вечер встречи. Молодые профессора Киевского университета с восторгом ожидали прославившегося соотечественника. Однако Гоголь, как мы помним, с трудом переносил сборища, на которых он был центром внимания. Так произошло и на этот раз. Общения не получилось. От угощения он отказался.
А в Васильевке за него беспокоились. Вокруг свирепствовала эпидемия холеры. Гоголь вернулся в родной дом и продолжал страдать от жары и недомоганий. От распространения картинок среди мужиков он отказался. Теперь его привлекала другая идея: посетить их дома, чтобы увидеть, как они живут. И в сопровождении своей сестры Ольги он отправился «в гости».
А.Н. Шкурко "Гоголь на Украине", 1951 г.
В первом доме его встретили приветливо и даже угостили. Николай Васильевич счел, что это гостеприимство вполне естественно по отношению к барину. Во втором доме тоже было хорошо и чисто. Гоголь похвалил хозяина: «Видно, что трудящиеся люди». А в третьем доме, наоборот, было не очень прибрано. И тут Николай Васильевич не удержался от назидания: «Надо трудиться и стараться, чтобы у вас все было». На этом знакомство с жизнью мужиков было окончено. Гоголь решил, что посещения трех домов вполне достаточно, чтобы все узнать и понять.
Гоголь-учитель желал везде сказать свое слово: поучить мать, которая ежегодно залезала в долги и не могла рационально вести хозяйство, повоспитывать сестер, которые были совсем не такими, как ему хотелось бы. И он все чаще вспоминал своих московских друзей.
В конце августа Гоголь объявил, что больше не может оставаться в Васильевке, и отправился в Москву. Первым он навестил Аксакова, с которым уже успел в переписке помириться.
Кроме того, писатель захотел познакомиться с молодыми талантами, которые появились за время его отсутствия. И вот друг покойного Белинского Александр Комаров организовал встречу. Со стороны «молодежи» были приглашены Гончаров, Панаев, Некрасов, Григорович. По доброй традиции Гоголь опоздал на полчаса, потом отказался от чая и чувствовал себя не в своей тарелке. Окруженный массой незнакомых литераторов он совершенно не знал, о чем с ними говорить. Наконец, Гоголь заговорил с гостями об их произведениях, хотя был с ними незнаком. Это было очевидно всем. Потом начал как будто извиняться за свои «Выбранные места», утверждал, что писал их в болезненном состоянии и сожалел о том, что напечатал книгу.
За столом он не захотел ничего пробовать. Запросил только рюмочку малаги, которой не оказалось в доме. В ночи хозяин отправил слуг за бутылкой. Как только малагу принесли, он выпил полрюмочки и ушел. Все вздохнули с облегчением. И Гоголь в том числе. Он понял, что ничего общего у него с ними нет. И пути их разные.
Жизнь в Москве
Была у Гоголя в России и ещё одна забота: Анна Вильегорская, та самая юная Нози. Чем больше удалялась от него А.О. Смирнова, тем ближе становилась эта доверчивая девушка. Он беспокоился то за ее здоровье, то за безотчетные юношеские порывы влюбиться. Но как стать ближе, чтобы она доверялась только ему?
И Николай Васильевич засыпал ее письмами с советами и наставлениями: во сколько ложиться спать, какие танцы танцевать, сколько сидеть на одном месте и какие книги читать. Порой его замечания были довольно-таки обидны для юной особы. Так в одном письме к ней он писал: «Ведь вы нехороши собой. Знаете ли вы это достоверно? Вы бываете хороши только тогда, когда в лице вашем появляется благородное движение <…> как скоро же нет у вас этого выражения, вы становитесь дурны». Но она только трепетала перед великим писателем, почти святым, который снизошел до того, чтобы заниматься ею и наставлять ее.
Родители не очень беспокоились по поводу их общения. Однако ухаживания Гоголя за их молодой дочерью могли вызвать толки в свете. Поэтому они перестали настаивать на том, чтобы он пожил ещё в их доме, общение стало напряженным, Анна по настоянию матери сидела в своей комнате. А Гоголь не понимал, за что так немилостиво с ним обходятся, но объяснений не потребовал и огорченный уехал в Москву.
Но у кого приютиться? И отправился он к «неопрятному и растрепанному душой Погодину, ничего не помнящему, ничего не примечающему, наносящему на всяком шагу оскорбления другим и того не видящему, Фоме Неверующему, близоруким и грубым аршином меряющему людей». В свое время он с такой дарственной надписью прислал бывшему товарищу экземпляр «Выбранных мест». После этого можно было на их отношениях поставить крест. Но из уважения к писателю Погодин все же открыл для него свои двери. А для Гоголя это было самое комфортное жилье. Ради него стоило и помириться…
Однако вел себя Николай Васильевич по-прежнему бесцеремонно. И Погодин оставлял бесконечные записи в своих дневниках, что люди с годами не меняются.
В это же время Гоголь встретился с отцом Матвеем Константиновским, который в свое время очень поддержал писателя после поездки в Иерусалим. На писателя произвело большое впечатление красноречие священника, и он подтвердил, что собирается весь свой талант посвятить служению Церкви, в частности второй том «Мертвых душ» должен стать гимном России и православию. На прощание отец Матвей благословил Николая Васильевича.
Но как только Гоголь расстался со священником он задумался, как следует ему относиться к этому покровительству: радоваться или ужасаться? Не было у него однозначного отношения к этой встрече.
А тем временем Погодин выражал свое явное неодобрение тем, что писатель попал в руки к священникам и не скрывал своего отношения. Сосуществовать под одной крышей им становилось все труднее. И тут граф Толстой предложил Гоголю поселиться у него в доме на Никитском бульваре. Николай Васильевич ни минуты не колебался.
У Толстых, напротив, внешние проявления веры возводились в культ: посты, домашние богослужения, чтение и обсуждение духовных книг. Хотя это все было чересчур даже для Гоголя. С другой стороны, комфортное жилье и отсутствие материальных проблем – вот о чем всегда мечтал писатель. Здоровье его улучшилось. Зато не было никакого настроя к работе. И он задумался: не совершить ли очередное путешествие? Дороги всегда спасали его, настраивали на рабочий лад.
И тут как раз проездом в Москве оказалась А.О. Смирнова. Она познакомила Гоголя со своим братом – Львом Арнольди – и пригласила их в июле в свое имение близ Калуги. Долго раздумывать писатель не стал. Пожитки его тоже были невелики. И вот 6 июля 1849 года он, взяв лишь складной чемодан с вещами и большой кожаный портфель с «Мертвыми душами», тронулся в путь в сопровождении нового компаньона.
И вот Гоголь с Арнольди в дороге. На протяжении пути Николай Васильевич не расставался со своим драгоценным портфелем. В тарантасе он всегда был при нем, и на постоялых дворах тоже не расставался с ним.
На подъезде к Малоярославцу случилось досадное происшествие: сломался тарантас. Но на счастье путешественников, мимо проезжал городничий, который дал указание, отремонтировать колесо как можно скорее. Узнав, что среди пострадавших был сам Гоголь, городничий не замедлил поздравить писателя с тем, насколько удачно ему удалось показать административные изъяны. Не было и следа обиды на автора. И Гоголь сразу воспользовался этим новым знакомством и буквально впился в своего собеседника как пиявка. Его интересовало все: коллеги городничего, местные помещики, торговцы… «Допрос» закончился с окончанием ремонта. Надо было ехать дальше. Но на ближайшем же постоялом дворе Николай Васильевич с тетрадкой в руках стал расспрашивать полового и других слуг в трактире. Обитатели здешних мест, их кулинарные пристрастия, последние сплетни – все перекочевывало в его тетрадь. Это был тот материал, который он ждал от друзей и который никто ему не предоставил. Так они добрались до имения Смирновых. Побыв там несколько дней, компания перебралась в Калугу.
Как всегда по утрам писатель работал. Зато за столом он с удовольствием поддерживал беседу на любые темы, даже на те, в которых был совершенно некомпетентен. Он с видом знатока изрекал банальные истины и давал советы людям, которые в этом совершенно не нуждались, чем вызывал всеобщее негодование. И даже уважающая его А.О. Смирнова не раз отмечала этот факт в своем дневнике.
По воскресеньям за столом собирались губернатор и высокие сановники. И Гоголь никогда не упускал случая понаблюдать за этой публикой.
По утрам Николай Васильевич часто читал Смирновой и Арнольди первую часть второго тома «Мертвых душ», и каждый раз приводил своих слушателей в состояние глубокого потрясения.
Но долго сидеть на месте Гоголь не мог. Присоседившись к князю Оболенскому, в конце июля писатель отправился в Москву. На одном из постоялых дворов произошел ещё один занимательный эпизод. Князь показал писателю в книге жалоб запись, сделанную неким господином и поинтересовался, кто бы это мог быть. На что Гоголь незамедлительно ответил: «А я вам расскажу». И тут же описал и наружность господина, и его карьеру, и даже в лицах представил некоторые эпизоды его жизни. Князь хохотал как сумасшедший, а Гоголь за все время своего рассказа ни разу не улыбнулся.
В Москве стразу встал вопрос жилья, и писатель отправился за город сначала к Шевыреву, а затем в Абрамцево к Аксаковым. Время пролетало быстро: сбор грибов, прогулки, чтение вслух древних авторов, разговоры при лампе. Наконец, он решил сделать хозяевам сюрприз: прочел начало второго тома. Аксаковы были в восторге. Собрав поздравления и поцелуи, Гоголь тут же укатил в Москву, пообещав через какое-то время вернуться. Вернулся уже в январе, чтобы прочесть переработанную первую главу. Сюрприза, правда, уже не было, но впечатление было ещё лучшим. И Гоголь был доволен.
Примерно в это же время писателя посещает идея - жениться. А вдруг этот незнакомый ему образ жизни поможет любимому детищу? Избранницей была та самая Анна Вильегорская. Гоголь долго думал об этом и, наконец, поделился своим замыслом с А.В. Веневитиновым, мужем старшей дочери Вильегорских. Тот, зная отношение родителей Анны к писателю, довольно резко отказался во всем этом участвовать. Ведь никакого согласия с их стороны и быть не могло. Через некоторое время Николаю Васильевичу передали, что граф и графиня Вильегорские просили его больше не посещать их дом и прекратить переписку с Анной.
Гоголь обезумел от своей неудачи. Отправив Анне прощальное письмо, он почувствовал полный упадок сил и физических и творческих. Писатель пытался найти себе заступника перед Всевышним в лице отца Матвея. Ему казалось, что если священник будет на его стороне, то вдохновение вернется.
Его вновь обуревали планы путешествия: Васильевка, Одесса, Греция... Он нашел себе и попутчика: филолога и этнографа Максимовича. И в середине июня они отправились в путешествие. Через неделю Гоголь прибыл в Оптину пустынь. Вид монастыря впечатлил писателя. И в первый же вечер он решил, что если братия совместно помолится за него, до Бог услышит его. И потом не раз он писал настоятелю монастыря и монахам и просил помолиться за него.
Чем ближе была осень, тем больше хотелось Гоголю в теплые края. Он написал шефу жандармов Орлову письмо с просьбой ходатайствовать о паспорте и о деньгах. Однако ни паспорта ни субсидии он не получил. Пришлось провести зиму в Одессе.
До Одессы Гоголь добрался с большим трудом. Всю дорогу шел проливной дождь и дул сильный ветер. Однако уже после прибытия погода установилась. Солнце и море явно улучшали настроение.
Поселился Николай Васильевич у дальних родственников – Трощинских. Хозяев в то время не было дома. И в его распоряжении был целый павильон. Проблема с кормежкой тоже отпала. Он ездил в гости к князю Репнину. Князь был столь любезен, что отвел для писателя ещё и рабочее место, а старая княгиня Репнина имела свою домовую церковь, где Гоголь с удовольствием присутствовал на службе. Одним словом, все устроилось как всегда удачно.
В Одессе писатель встречался с актерами местного театра. Они приглашали его во французский ресторанчик, хозяин которого всякий раз желал удивить Гоголя каким-то особенным блюдом. Но у Николая Васильевича были свои предпочтения в еде. После еды актеры просили Гоголя приготовить пунш по его рецепту. И писатель с удовольствием «священнодействовал». Иногда в разговорах он расслаблялся и позволял себе пойти на откровенность. Но говорить о современной литературе отказывался. Хотя один раз он и намекнул, что некто Иван Тургенев, судя по нескольким рассказам, опубликованным в «Современнике», имеет многообещающий талант.
Он соглашался также присутствовать на репетициях пьесы. Там он давал советы, критиковал, но наотрез отказывался приходить на премьеру.
Но если с актерами он был мил и даже разговорчив, то с публикой молчалив и банален.
Воодушевление писателя упало до нуля. Свое творчество он воспринимал как обязанность. Главы прибавлялись, но качество их совсем не радовало Гоголя. Он вновь и вновь зачеркивал написанные страницы. И сомневался.
В марте он решил вернуться в Васильевку, чтобы на Пасху оказаться с семьей. Там его ожидала встрече с Данилевским, которому писатель очень обрадовался. Однако после его отъезда Гоголь вновь впал в тяжелую депрессию, стал разговаривать сам с собой: «Все это никуда не годится!» Семья тоже не добавляла оптимизма. Он внушал матери и сестрам, что они должны вести христианский образ жизни. Но все тут же возвращалось на круги своя, стоило ему отвернуться. Мать игнорировала управление хозяйством, зато с причитанием бесконечно занимала деньги по соседям. Сестры мечтали о нарядах и свиданиях и к полезной деятельности склонности не имели. Единственное, к чему их смог пристроить Гоголь, так это записывание народных украинских песен. Они записали для него 228 текстов.
Сам же Гоголь продолжал писать. Иногда вдохновение совсем не посещало его, и тогда он заполнял поля тетради рисунками. А иной раз мог разом написать несколько страниц подряд и выходил к чаю в хорошем настроении. Но при этом все равно выглядел несколько отсутствующим. Материальные проблемы и жизнь семьи перестали его интересовать, о чем с грустью потом рассказывала сестра Ольга.
Он стал подумывать уехать в Москву. Но мать уговаривала его остаться.
Но 22 мая 1851 года он все же упаковал чемоданы. Мать и младшая сестра провожали его до Полтавы. В Полтаве Гоголь получил сразу три письма: от некоего господина Быкова, просящего руки его сестры Елизаветы, от самой радостной Елизаветы, и от сестры Анны, которая давала свое согласие на этот брак. Николай Васильевич, понимая, что ничем помешать не может, в гневе писал сестрам длинные письма. Через несколько недель он отправил послание с наставлениями и будущему родственнику: «Жена в первый год замужества – гибкий воск, с которым можно сделать все. Пропустите – будет поздно! Счастлив тот, кто с первых же дней после бракосочетания установит у себя в доме правильное распределение времени и часов и для себя, и для жены, так, чтобы и минуты не оставалось пропадающей даром, и чтобы таким образом ко времени, когда им сходиться друг с другом, накопилось бы у обоих о чем пересказать другому, и предмет для разговора никогда бы не истощевался».
Смирившись с фактом скорого замужества сестры, Гоголь упросил мать отпустить его съездить в Москву.
// Картинка с tikva.odessa.ua
Время раздумий и сомнений
Как только Гоголь вернулся в Москву, он получил письмо от сестры Елизаветы с приглашением на свадьбу. Она просила его также привезти ей в подарок экипаж. Николай Васильевич изумился и тут же написал ей наставительное письмо с пожеланием любить бедность. В приданое он так ей ничего и не дал.
Зато в тот же день отправил двадцать пять рублей серебром архимандриту Оптиной пустыни с просьбой использовать эти деньги на обустройство келий монахов. Ну и молиться за него, конечно.
В Москве стояла жара. И Гоголя пригласила в свое подмосковное имение А.О. Смирнова. За последнее время она сильно постарела и жаловалась писателю на здоровье и неприятности в семье. Однако Гоголя, похоже, это мало волновало. Все чаще он выглядел совершенно отсутствующим.
Он по-прежнему работал над продолжением поэмы, но скрывал от Смирновой недоделанный текст. Один раз он предложил ей прочесть фрагмент, но она, сославшись на усталость, отказалась. Александра Осиповна чувствовала себя все хуже и в июле уехала в Москву лечиться.
Гоголь же тотчас собрался в дорогу. Безо всякого предупреждения он нагрянул на дачу к Шевыревым. Его приезду удивились, но из уважения к таланту сразу же создали комфортные условия. По вечерам он читал Шевыреву то, что написал. Это были готовые семь глав поэмы. И каждый раз он просил своего друга держать этот факт в секрете.
Писалось Гоголю тяжело. Кроме того, в это время он работал также и над переизданием своего «Собрания сочинений». С целью экономии времени решено было печатать тома по разным типографиям. Однако возникли задержки другого рода. Книгопродавцы усиленно распространяли слухи, что скоро роман запретят и под шумок продавали последние экземпляры поэмы за баснословные деньги. И цензура в Москве медлила с разрешением на переиздание. Гоголь умолял Плетнева приложить все усилия, чтобы хотя бы в Петербурге получить это разрешение.
Тем временем Шевыревы поднадоели Гоголю. И писатель вновь отправился в дорогу. Побывал на даче у Щепкина, погостил в Абрамцево у Аксаковых и вместе с дождями вернулся в Москву в дом Толстого.
В Васильевке же активно готовились к свадьбе. Гоголь обещал быть, но сомневался. Мать «надавила», написав о своем плохом самочувствии, и Николай Васильевич все-таки покинул Москву. Но добравшись до Калуги, он вновь испытал сомнения: ехать дальше или повернуть назад? Будучи не в силах самостоятельно принять решение, он отправился в Оптину пустынь, чтобы посоветоваться со старцем. Игумен Макарий посоветовал ему продолжать путь. На другой день Гоголь предстал пред ним, чтобы более отчетливо изложить свои мотивы возвращения в Москву. Подумав, Макарий признал, что это, вероятно, будет лучше. Но на третий день писатель пришел вновь. Ведь если он не поедет на свадьбу, родные огорчатся. Потеряв терпение, Макарий сказал, что в таком случае надо все же продолжать путь. Думаете, это удовлетворило Гоголя? Ничуть. Он тут же написал Макарию письмо, рассказав о своих тягостных сомнениях. В итоге писатель все же вернулся в Москву. Свое отсутствие на свадьбе он объяснил болезнью, как это бывало уже не раз.
А 10 октября он получил радостное известие: цензура разрешила переиздание «Собрания сочинений» без всяких изменений. На радостях он даже согласился поехать с Щепкиным и Арнольди на представление «Ревизора», где Щепкин играл городничего. И как всегда сбежал, не дождавшись конца спектакля. Слишком уж плохо он ощущал себя в центре внимания.
В ожидании конца
Вскоре Гоголь познакомился с молодым писателем Иваном Сергеевичем Тургеневым. Его привел в гости к Николаю Васильевичу Щепкин.
Позже Тургенев вспоминал, что Гоголь выглядел очень худым и производил впечатление человека умного, странного и больного. В ту встречу писатель говорил много: о значении литературы и писателя, об отношении к собственным произведениям, о процессе работы. Высказал он и похвальное слово цензуре, чем немало удивил Тургенева, хотя после его «Выбранных мест» эти заявления воспринимались уже не столь остро.
Вспомнил он и о статье Герцена по поводу «Переписки», в которой его обвиняли в отступничестве от прежних убеждений. Гоголь даже принес том «Арабесок» и начал читать выдержки из каких-то статей, где речь шла о повиновении властям, повторяя: «Вот видите. Я и прежде всегда то же думал, точно такие же высказывал убеждения, как и теперь… С какой же стати упрекать меня в измене?» Его обижало то, что Герцен ругал его в иностранных журналах. Тогда же он признался, что если бы можно было все вернуть назад, то он сжег бы свою «Переписку».
Щепкин и Тургенев были смущены. А Гоголь заговорил и последнем представлении «Ревизора». Он был недоволен игрой актеров, которые с течением времени «тон потеряли». И Щепкин уговорил писателя ещё раз прочесть для актеров пьесу от начала и до конца.
Чтение состоялось через две недели. Тургенев тоже пришел. Но многие актеры, обидевшись на то, что их заново хотят учить, не явились. Гоголь читал как всегда превосходно. Не смеяться было невозможно.
Однако, оставшись наедине с самим собой, Гоголь все чаще перечитывал свою главную рукопись и сомневался в том, действительно ли это вторая часть «Мертвых душ». Настолько изменился характер действующих лиц.
Друзьям же он говорил все время разное. То он жаловался Данилевскому, что работа над поэмой почти не продвигается. Супруге Аксакова заявил, что вторая часть вышла хуже первой. А то он говорил, что одиннадцать глав уже готовы и что к лету 1852 года он сможет напечатать книгу.
Однако и дошедшие до нас черновики говорят о том, что между замыслом Гоголя и осуществлением была непреодолимая пропасть. Гоголь был мастером видеть и отображать человеческие пороки, но вот изображать персонажи положительные ему было явно трудно, все они вышли у Гоголя схематичными, и никакой любви к добродетели, увы, не внушали. Уродцы из первого тома выглядели гораздо более живыми и занимательными в его исполнении.
Писатель сознавал свое поражение, но отказывался смириться. Друзья тоже поддерживали его и уверяли, что он сможет исправить все погрешности и что, возможно, второй том даже станет лучше первого. Но верил ли в это сам автор?
В январе 1852 года умерла Екатерина Хомякова, сестра поэта Языкова. Гоголь очень тепло относился к ней. И поэтому известие о ее кончине он воспринял тяжело. Больше того. С этого момента он почувствовал, что и ему осталось недолго.
Гоголь решил заняться своим здоровьем. Каждое утро он оборачивался мокрой простыней, чтобы лучше себя чувствовать. Но ему это не помогло.
Он читал все больше религиозной литературы, постился, молился и постоянно носил при себе письма отца Матвея. Но, несмотря на предостережения друзей и знакомых не слишком доверяться этому человеку, поскольку как богослов он слаб и никакого образования у него нет, Гоголь отказался порвать отношения со своим духовником. Чрезмерная строгость отца Матвея казалась писателю необходимой для духовного возвышения.
Граф Толстой пригласил отца Матвея в Москву. Гоголь с радостью ждал встречи. Он показал священнику несколько глав второго тома, но тот не оценил его трудов и посоветовал писателю не публиковать главы, посвященные не вполне православному священнику и губернатору, каких не бывает. Он также осудил писательский труд, поскольку это отвлекает от внутренней жизни. В довершение всего в порыве горячности отец Матвей потребовал от Гоголя отречься от Пушкина. Писатель не выдержал и попросил духовника удалиться. Тот ушел оскорбленный.
На следующий день Гоголь провожал его в Ржев. Простились они сухо. Но сразу после отъезда отца Матвея Николай Васильевич бросился писать ему – «сердцу моему захотелось вас благодарить». Но встречу эту Гоголь пережил с трудом.
Картинка с ilibrary.ru.
Конец «Мертвых душ» и смерть писателя
После встречи с отцом Матвеем Гоголь находился в смятении. Может, он всю жизнь невольно служил искусителю? Может, именно поэтому он должен был теперь отказаться от литературного творчества и отречься от Пушкина?
Утром на масленице он поспешил к священнику, жившему на дальнем конце города, и спросил, когда можно будет приобщиться Святых Христовых Тайн? Тот посоветовал ему дождаться первой недели поста, но, увидев состояние писателя, согласился исповедовать его в четверг в церкви.
Николай Васильевич отказался от литературной деятельности и читал теперь книги исключительно духовного содержания. Он назначил себе аскезу ещё более суровую, чем предписывала церковь. Даже на Масленицу он говел. Его уже шатало от изнеможения. По ночам он старался спать как можно меньше.
В эти дни Гоголь написал письмо матери, чтобы она усиленно молилась за него.
В четверг, 7 февраля, он явился в церковь, исповедался, причастился и, пав ниц, много плакал. Когда писатель вернулся домой, у него был такой потерянный вид, что граф Толстой уговорил его показаться домашнему доктору Иноземцеву. Врач нашел у больного катар кишок и рекомендовал ему спиртные натирания живота, лавровишневую воду и ревенные пилюли. Однако Гоголь решил, что лучше в его ситуации молиться, что он и делал.
В ночь с пятницы на субботу Гоголю почудилось, что он уже умер. Он страшно закричал, разбудил слугу и отправил его за священником. Но священник, увидев больного на ногах, уговорил его подождать с причащением.
Однако в воскресенье Николай Васильевич позвал графа Толстого и попросил его отдать некоторые свои произведения митрополиту московскому Филарету, чтобы тот решил, что стоит в будущем напечатать, а что нет. Граф отказался от поручения.
За весь следующий день Гоголь проглотил лишь несколько капель воды с красным вином. Шла первая неделя Великого поста. Близкие друзья очень беспокоились за него. Щепкин, Погодин, Шевырев навестили писателя, но он принял их равнодушно.
11 февраля в доме Толстого служили всенощную. Гоголь с трудом дошел туда. Потом ещё полночи молился, а в три часа вдруг позвал мальчика. Крестясь на каждом шагу, он направился к печке и попросил слугу тихо открыть трубу и принести из шкафа портфель. Когда второй том «Мертвых душ и отдельные главы третьего были уложены в печь, Гоголь поднес к ним свечу. Мальчик все понял. Он плакал и умолял писателя не жечь бумаги. Но писатель не обращал внимания на его просьбы.
Толстые пачки плохо горели. И тогда он развязал тесемку и разложил тетради, чтобы легче было их сжечь, и снова поднес свечу.
Все то время, что горели рукописи, Николай Васильевич не проронил ни слова. Он смотрел на то, как исчезал его труд и думал. О чем? Мы уже никогда не узнаем об этом.
Когда бумаги сгорели, он перекрестил мальчика, лег и заплакал. Однако облегчения ему это не принесло. Кому он послужил, сжигая свое пусть и несовершенное, но творение: Богу или дьяволу? Имел ли он право отречься от своего дара? Но никто из окружающих не мог ответить на его бесконечные вопросы. Чего Бог ждал от него?
И смерть казалась ему теперь все более привлекательной.
В последующие дни Гоголь впал в прострацию. Он не реагировал на заботу друзей. «Надо же умирать, а я уже готов, и умру», - заявил он им.
Но оставались ещё кое-какие дела. Гоголь распорядился карманными деньгами: одну часть велел отдать бедным, а другую – на церковные свечи.
Друзья продолжали пытаться спасти его. Врач Тарасенков после осмотра велел ему пить бульон и молоко для поддержания сил. Гоголь проигнорировал рекомендации. Митрополит Филарет просил писателя подчиняться врачам. Но Гоголь уже писал свое завещание. «Будьте не мертвые, а живые души…!» Он решил больше не сопротивляться. Реальный мир потерял для него всякий интерес.
Больной целыми днями сидел в халате, не умывался, не причесывался. Ел иногда в присутствии священника, который убеждал писателя присоединиться к нему. В воскресенье Гоголь заявил, что больше есть не будет. Все окружающие были подавлены. Они воспринимали поведение писателя как медленное самоубийство. Но ничего не могли с этим поделать.
В понедельник, на второй неделе поста духовник предложил Гоголю приобщиться и собороваться маслом. Тот с радостью согласился.
Вечером его в очередной раз попросили принять лекарство. Но он закричал: «Оставьте меня! Не мучайте меня!» Он долго отказывался лечь в постель, потому что боялся, что кровать станет его смертным одром. Несмотря на то, что Гоголь был готов к смерти, он боялся ее.
Но поскольку силы его угасали, то он все-таки согласился перебраться на диван. 19 февраля граф Толстой решил, что пора запускать врачей. Консилиум постановил использовать гипноз, чтобы заставить Гоголя принимать пищу. Доктор Соколовский, известный гипнотизер, появился в комнате умирающего. Но гипноз не подействовал. На следующий день собрался консилиум уже из шести врачей. Специалисты сошлись во мнении, что Гоголь не в своем уме. И начались осмотры. Николай Васильевич кричал и вырывался: «Не тревожьте меня, ради Бога!» Наконец, ему прописали пиявок и обливание головы холодной водой в теплой ванной. Доктор Клименков остался наблюдать за исполнением предписаний.
Николай Васильевич страдал, просил оставить его в покое, но все было напрасно. Никто не слушал его. Доктор Тарасенков был потрясен неумолимостью и грубостью своих коллег. Именно он, в конце концов, и остался у постели умирающего.
Постепенно сознание покидало писателя. В бреду он все время искал лестницу. Пытался подняться, но уже не мог.
А когда приходил в себя, то лежал тихо с закрытыми глазами и все время мерз. Потом он совсем ослаб, щеки ввалились. Дыхание становилось все реже… В 8 часов утра Гоголя не стало. На календаре было 21 января 1852 года.
После смерти Гоголя продолжились ожесточенные споры его непримиримых друзей и знакомых. Где отпевать писателя? Аксаков и славянофильское окружение настаивали на отпевании в приходской церкви, которую посещал Николай Васильевич. С другой стороны, профессор Грановский, будучи западником, требовал проведения этого важного для всех мероприятия в университетской церкви. Тут же вспомнили и о преподавательском прошлом писателя. Чтобы закончить неуместный спор у гроба, московский генерал-губернатор, граф А.А. Закревский приказал отпевать тело в университетской церкви, но пускать туда всех без исключения.
22 февраля гроб перенесли в церковь. Несли его на руках писатели, в том числе А.Н. Островский. Несколько дней проезд по Никитской был затруднен. Столько желающих пришло проститься с Николаем Васильевичем.
А 24 февраля состоялось отпевание. Ни мать, ни сестры не успели приехать на похороны.
В церкви было не продохнуть. Каждый хотел лично проститься с писателем. Толпа едва не опрокинула катафалк. На улице студенты приняли гроб и понесли его. Похоронили Гоголя на кладбище Свято-Данилова монастыря. А в 1931 году, в связи с открытием на территории монастыря колонии для несовершеннолетних, прах перезахоронили на Новодевичьем кладбище.
После смерти Николай Васильевича не осталось практически никаких вещей. Золотые часы, принадлежавшие некогда Пушкину, пальто, два сюртука, несколько пар брюк, галстуки и три носовых платка. И знаменитый кожаный портфель. Ни денег, ни важных бумаг…
Но остались произведения. Как следовало теперь к ним относиться с официальной точки зрения? Вскоре после смерти писателя в «Москвитянине» появилась резкая заметка Ф.В. Булгарина, платного агента тайной полиции. Однако слово в защиту Гоголя не могло не прозвучать. И оно прозвучало. Это было слово И.С. Тургенева: «Гоголь умер! Какую русскую душу не потрясут эти два слова? <…> Да, он умер, этот человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим; человек, который своим именем означал эпоху в истории нашей литературы; человек, которым мы гордимся как одной из слав наших. Он умер, пораженный в самом цвете лет, в разгаре сил своих, не окончив начатого дела, подобно благороднейшим из его предшественников…»
Заметку не пропустила петербургская цензура, и тогда Тургенев послал ее в «Московские ведомости». И московский цензор по недосмотру разрешил ее публикацию. Тургенева наказали: посадили под арест, а затем выслали на жительство в имение Спасское-Лутовиново.
Что же теперь делать с находящимся в печати «Собранием сочинений»? Решили все-таки отложить его печать. Друзьям потребовалось не меньше трех с половиной лет, чтобы добиться разрешения цензуры.
Главная
Поиск
Войти
Регистрация
И вот Гоголь на кафедре. Средневековая история и море студентов. Приходят не только будущие филологи, но и студенты других факультетов. Слушает писателя и ректор.
.jpg)
своим наставником В.А. Жуковским. Для писателя это был праздник. От Жуковского он узнал о последних минутах жизни Пушкина. С ним же он обсудил российские литературные новости, поговорил о романе «Мертвые души». Но гораздо с большим удовольствием Гоголь был для поэта гидом и таскал его за собой по городу, показывая свои излюбленные места.
Делая вид, что ничего не произошло, он отобедал, выпил вина и отправился вздремнуть в хозяйский кабинет. Все ждали с нетерпением: в каком настроении он проснется. После пробуждения Гоголь делал вид, что забыл о цели собрания. И Аксакову пришлось напомнить ему о своем обещании. «Какое обещание?» - удивился Гоголь и сразу стал уверять, что будет читать дурно, потому что как раз сегодня он не расположен читать. Что оставалось делать Аксакову? Уговаривать до последнего – и Гоголь уступил. Он уселся на диван, и тут у него началась отрыжка. Присутствующие были шокированы, пока не поняли, что это и есть начало пьесы. Гоголь читал «Тяжбу». Когда чтение окончилось, друзья в восторге аплодировали. И благодарный писатель прочитал им ещё и первую главу второго тома «Мертвых душ». Восторгам не было предела.
И вот, когда Аксаков, наконец, освободился, Гоголь с сестрами отправился вМоскву. Девицы были несносны, но Николай Васильевич в качестве воспитателя и наставника был тоже не очень хорош. Он надеялся, что в Петербурге он сможет кому-нибудь пристроить Анну и Лизу, чтобы их научили поведению в свете. Но вместо этого он сам оказался с ними в доме Погодина и вынужден был каким-то образом латать пробелы в их образовании и воспитании. Он пытался познакомить их с книгами, водил на литературные встречи к друзьям. Но сестры скучали и выглядели до того нелепо, что писатель невольно задавал себе вопрос: а кому такие вообще нужны. Но мысль о том, что в имении они пропадут окончательно, заставляла его продолжать свои попытки.
Погодина. Гостей пригласили много и, естественно, все пришли. Здесь были и Щепкин, и Вяземский, и Нащокин, и Загоскин, и Аксаков, и многие другие. Оказался на именинах и Михаил Лермонтов. Гоголь, разумеется, был знаком с его творчеством и восхищался им как поэтом и прозаиком. После обеда Лермонтов читал отрывок из «Мцыри», а Гоголь готовил жженку. Все прошло благополучно, и писатель был доволен, что всех отблагодарил. Поскольку было ясно, что до конца вернуть им свои долги он все равно никогда не сможет.
Всегдашние противники писателя нашли прекрасный повод в очередной раз бросить в него камень. Ф.В. Булгарин, директор «Северной пчелы», объявил «Мертвые души» произведением поверхностным, халтурным, «карикатурой на русскую действительность», Гоголя же он сравнил с фельетонистом.
размахивать руками, делая вид, что ты первооткрыватель и что без тебя никто не заметил бы нового творения и вообще таланта Гоголя. Что же касается «Мертвых душ», то Шевырев неустанно восхвалял реализм поэмы, все прощал автору ради его намерений, которые, несомненно, были морализаторскими (в чем Шевырев не сомневался). Поэма как гимн вечной Руси. И даже самые отвратительные образы не вызывали у него раздражения, потому что за ними стояли русские люди и маячило там даже какое-то обещание обновления.
Прибыли в Рим 27 сентября и сняли квартиру все в том же доме на улице Феличе. Языков поселился на втором этаже, Гоголь на третьем, а на четвертом – Федор Васильевич Чижов, преподаватель математики в Петербургском университете.
приезду. На другой день он прибежал к ней и принес расписание, озаглавленное «Путешествие Александры Осиповны». На каждый день недели он расписал программу посещения музеев и руин вечного города, а вечером – паломничество в собор Святого Петра в Ватикане. Он был неутомим, много знал и помнил и желал, чтобы его спутница бурно выражала свой восторг от увиденного. Если же этого не происходило, он очень обижался.
сел писать ответ, не скрывая своих чувств от неудачной поездки: «Скажу вам, что ещё никогда не был я так мало доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима. Только разве что больше увидел черствость свою и свое себялюбье – вот весь результат». Тогда же он понял, что именно Отец Матвей достоин быть его духовником, поскольку проявил особую заботу в такой важный для него, Гоголя, момент.
Но у кого приютиться? И отправился он к «неопрятному и растрепанному душой Погодину, ничего не помнящему, ничего не примечающему, наносящему на всяком шагу оскорбления другим и того не видящему, Фоме Неверующему, близоруким и грубым аршином меряющему людей». В свое время он с такой дарственной надписью прислал бывшему товарищу экземпляр «Выбранных мест». После этого можно было на их отношениях поставить крест. Но из уважения к писателю Погодин все же открыл для него свои двери. А для Гоголя это было самое комфортное жилье. Ради него стоило и помириться…
Как только Гоголь вернулся в Москву, он получил письмо от сестры Елизаветы с приглашением на свадьбу. Она просила его также привезти ей в подарок экипаж. Николай Васильевич изумился и тут же написал ей наставительное письмо с пожеланием любить бедность. В приданое он так ей ничего и не дал.
умного, странного и больного. В ту встречу писатель говорил много: о значении литературы и писателя, об отношении к собственным произведениям, о процессе работы. Высказал он и похвальное слово цензуре, чем немало удивил Тургенева, хотя после его «Выбранных мест» эти заявления воспринимались уже не столь остро.
После встречи с отцом Матвеем Гоголь находился в смятении. Может, он всю жизнь невольно служил искусителю? Может, именно поэтому он должен был теперь отказаться от литературного творчества и отречься от Пушкина?
молился, а в три часа вдруг позвал мальчика. Крестясь на каждом шагу, он направился к печке и попросил слугу тихо открыть трубу и принести из шкафа портфель. Когда второй том «Мертвых душ и отдельные главы третьего были уложены в печь, Гоголь поднес к ним свечу. Мальчик все понял. Он плакал и умолял писателя не жечь бумаги. Но писатель не обращал внимания на его просьбы.
После смерти Гоголя продолжились ожесточенные споры его непримиримых друзей и знакомых. Где отпевать писателя? Аксаков и славянофильское окружение настаивали на отпевании в приходской церкви, которую посещал Николай Васильевич. С другой стороны, профессор Грановский, будучи западником, требовал проведения этого важного для всех мероприятия в университетской церкви. Тут же вспомнили и о преподавательском прошлом писателя. Чтобы закончить неуместный спор у гроба, московский генерал-губернатор, граф А.А. Закревский приказал отпевать тело в университетской церкви, но пускать туда всех без исключения.
Гоголь в доме графа А. П. Толстого
Гоголь, скитавшийся в зрелые годы вдали от родного дома, обрел свое последнее пристанище в Москве, на Никитском бульваре, в семье близких ему людей - графа Александра...
Нередко было встретить в начале XIX века во многих глухих углах Малороссии старые помещичьи дома, не слишком большие, но все же поместительные, закинутые, как куща, в сень густых столетних тенистых деревьев. Родственники их владельцев, а не...
Наш новый материал - о Николае Васильевиче Гоголе, на которого мы взглянем глазами его родных, друзей и просто современников. А иногда и его собственными глазами...
Детство
* * *Мать Гоголя имела двоих детей до его рождения,...
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Плющ и дубок.
Он катил домой на вакации — уже не гимназистом, как бывало до сих пор, а студентом — хотя и той же все нежинской «гимназии высших наук», т.е. с трехлетним, в заключение,...
Лето 1818 года... В доме помещика Гоголя-Яновского уже давно нарушен мерный ход жизни: только и разговоров о том, что двое старших детей — сыновья Иван и Никоша — уезжают учиться в Полтаву, в поветовое, уездное училище....