«Евгений Онегин» в зеркале «Мертвых душ» (сопоставительный анализ на основе перифраз)

О работе:Мертвые души. Том 1

Сопоставляя сюжетную канву и языковые средства поэмы Гоголя «Мертвые души» и романа Пушкина «Евгений Онегин», мы замечаем перифрастичность*, словесную перекличку в характеристике однотип ных образов, будто Гоголь писал поэму с оглядкой на роман, «подстав ляя» к нему увеличительные стекла и кривые зеркала, так что одни и те же предметы, лица и явления из «Евгения Онегина» имеют сходное и одновременно различное, гиперболизованное и во многих случаях про тивоположное по авторской позиции отражение в «Мертвых душах»**. Так, о быте помещиков, об их домах Пушкин упоминает в двух-трех стро­ках с легкой или скрытой иронией, тогда как Гоголь дает подробное, гротескное описание «среды обитания» каждого владельца.

_________________

* Термин «перифраза» имеет два значения: 1) замена какого-либо слова или слово сочетания описательным оборотом речи, в котором указаны признаки неназванного прямо предмета; например, море у Пушкина — свободная стихия, няня - подруга дней моих суровых и т. д.; 2) использование писателем формы известного литературного произведения (чаще всего в целях пародирования). (См.: Квятковский Д. Поэтичес кий словарь. М., 1966.)

** В нашей работе описываются в основном перифразы второго типа.

Господский дом уединенный,

Горой от ветров огражденный,

Стоял над речкою... (2 глава, I строфа);

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны:

Отменно прочен и спокоен

Во вкусе умной старины. (2 глава, II строфа).

Картина дана обобщенно: автор как бы предоставляет читателю домыслить ее (что собой представляет «замок» в России, почему дом назван именно так), уловить едва заметную иронию.

У Гоголя вид «уединенных» господских домов и «замков» опи сан подробно, кадр расширяется и конкретизируется многочислен ными деталями:

«Частями стал выказываться господский дом и наконец выглянул весь в том месте, где цепь изб прервалась и на место их остался пустырем огород или капустник, обнесенный низкою, местами изломан ной городьбою. Каким-то дряхлым инвалидом глядел сей странный за мок, длинный, длинный непомерно. Местами был он в один этаж, местами в два; на темной крыше, не везде надежно защищавшей его старость, торчали два бельведера, один против другого, оба уже по шатнувшиеся, лишенные когда-то покрывавшей их краски. Стены дома ощеливали местами нагую штукатурную решетку и, как видно, много потерпели от всяких непогод, дождей, вихрей и осенних перемен. Из окон только два были открыты, прочие были заставлены ставня ми или даже забиты досками. Эти два окна, с своей стороны, были тоже подслеповаты; на одном из них темнел наклеенный треуголь ник из синей сахарной бумаги...».

Детализация описания усадьбы предваряет впечатление посе тителя от встречи с хозяином дома и в сочетании с параллелиз мом является средством переноса признаков неживого предмета на «как бы живых» лиц, персонажей поэмы: так автор-повествова тель «в лета своей юности» по внешнему виду барского дома «ста рался угадать, каков сам помещик». Например, бесхозяйственность и непрактичность Манилова становятся очевидными из внешнего описания дома:

«Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом всем ветрам».

Ср. у Пушкина: дом уединенный, // Горой от ветров огражденный... Перифраза Гоголя строится на смысловой антитезе: «на возвышении, открытом всем ветрам...», — горой от ветров огражденный. <...>

Карикатурно передан в «Мертвых душах»... сюжет с письмом. Здесь, казалось бы, пародируется сам стиль и приемы «Евгения Оне гина». Так, получив письмо от неизвестной, Чичиков увидел в нем сплошные многоточия «на полстроки» (вспомним, что в письме Та тьяны 10 многоточий, передающих лирическое волнение героини). Начиналось оно сразу на «ты»:

«Нет, я должна к тебе писать!» (Ср.: Я к Вам пишу...). Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами (ср.: Ты в сновиденьях мне являлся...)... потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что считаем по чти необходимым их выписать: «Что жизнь наша? Долина, где посе лились горести. Что свет? Толпа людей, которая не чувствует» (ср.: Никто меня не понимает). Затем писавшая упоминала, что омочает слезами строки... (ср.: Перед тобою слезы лью); приглашала Чичикова в пустыню, оставить навсегда город, где люди в душных оградах не пользуются воздухом...» (перифраза из «Цыган»: Где люди в толпах за оградой не дышат утренней прохладой...).

Общим в стиле обоих произведений является их «двуплановость» — соединение лирического и эпического начал, их гармони ческое сопоставление с легкой иронией у Пушкина и яркий контраст «Мертвых душ», воплощенный «в плане полного до краев бытовыми дрязгами и мелочами, социально острого, беспощадно критикующе го романа и в плане поэмы, мечтательной и философской»*.

____________________

* Чичерин Л. В. Очерки по истории русского литературного стиля. М., 1977. С. 142.

Лирические отступления «Мертвых душ» также созвучны с «Ев гением Онегиным». Например, авторские восклицания о гибели в Плюшкиных всего человеческого, об их «ничтожности, мелочности, гадости», пламенный призыв к юности: «Забирайте же с собою в путь... все человеческие движения» — перекликаются с пушкинской лири ческой строфой:

А ты, младое вдохновенье,

Волнуй мое воображенье,

Дремоту сердца оживляй,

В мой угол чаще прилетай,

Не дай остыть душе поэта,

Ожесточиться, очерстветь

И наконец окаменеть

В мертвящем упоенье света,

В сем омуте, где с вами я

Купаюсь, милые друзья!

(6 глава, ХLУI строфа).

<...> Так темы и образы «Евгения Онегина» перифрастически, гиперболизованно преломляются в «Мертвых душах».

При всем различии в языке и методе художественного отраже ния действительности в «Евгении Онегине» и «Мертвых душах» по эма Гоголя продолжает традиции лирического осмысления назначе ния человека, — традиции, заложенные Пушкиным в его романе.