Пушкин и "Повесть о капитане Копейкине". К истории замысла и композиции "Мертвых душ"

О работе:Мертвые души. Том 1

«Повесть о капитане Копейкине» остается, в значительной мере, загадочной вставкой в «Мертвые души». Обычное объяснение трак тует ее как вставную новеллу, «которая имеет к сюжету довольно внеш нее отношение», но которая «нужна была Гоголю по идейным сооб ражениям». Он показывает, что и на самых «верхах» нет справедли вости. Министр, через которого капитан Копейкин, потерявший руку и ногу в Отечественной войне и лишенный средств существования, просил о «монаршей милости», ограничивался обещаниями», а в даль­нейшем прибег к репрессиям. Авторы, затрагивающие эту проблему, видят в Копейкине «маленького человека», жертву самодержавно-бюрократического произвола...

Сатирическая направленность «Повести» в адрес петербургской бюрократии бесспорна. Именно она была причиной цензурных ос ложнений, затруднивших публикацию «Мертвых душ». Однако трак товка Копейкина как «маленького человека» вызывает сомнения. Может вызвать недоумение, что Гоголь изобразил с этой целью не солдата-инвалида... а капитана и офицера. Армейский капитан — чин 9-го класса, дававший право на наследственное дворянство и, следовательно, на душевладение*. Выбор такого героя на амплуа положительного персонажа натуральной школы странен для писателя со столь обостренным «чувством чина», каким был Гоголь.

_____________________________

* К 9-му классу принадлежит и титулярный советник Башмачкин. Однако именно здесь проявилось существенное различие, свидетельствующее, какое значение имеет «по этика чина» у Гоголя. В штатской службе дворянство, а следовательно, и право душев-ладения, начиналось (до указа 11 июня 1845 г., усложнившего этот порядок) с 8-го класса, а для военных — с первого обер-офицерского чина, т. е. с 14-го класса. Башмач кин назван «вечным титулярным советником»: ему никогда не перешагнуть через ру беж, отделяющий его от дворян. Это кладет глубокую социальную черту между ним и Копейкиным. Не случайно коллежский асессор Ковалев, который лишь одним рангом выше Башмачкина, т. е. принадлежит к 8-му классу, — человек совсем другого мира и иной социальной психологии. Между тем между «майором» Ковалевым и капитаном Копейкиным социальная разница юридически не ощущалась, а фактически военный мундир обеспечивал Копейкину гораздо более почетное положение в обществе той поры, чем вицмундир Ковалева, который, хоть и называл себя, «чтобы более придать себе благородства и веса», майором, на самом-то деле был коллежским асессором.

<...> Представление о «Повести» как о вставной новелле, меха нически включенной в текст поэмы и сюжетно не связанной с ее основным ходом, противоречит высказываниям самого автора: цен зурный запрет «Повести» поверг Гоголя в отчаяние. При этом автор неоднократно подчеркивал, что «Повесть о капитане Копейкине» — органическая часть поэмы. Поэма без нее и она без поэмы теряют смысл. <...>

Показательно, что ради сохранения «Повести» Гоголь пошел на ослабление ее обличительного звучания, что он вряд ли сделал бы, если бы, лишенная какой-либо сюжетной связи с основным дей ствием, она была бы нужна лишь для этого обличительного момента. В письме Плетневу... Гоголь писал: «Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет, характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему при чиною сам и что с ним поступили хорошо».

Какова же связь вставной новеллы со всем художественным ми ром поэмы Гоголя?

* * *

Сюжет «Мертвых душ» был дан Гоголю Пушкиным. Однако де тали переданного Пушкиным замысла нам не известны. Между тем трудно себе представить, чтобы поэт просто сказал Гоголю две-три фразы, характеризующие плутню ловкого приобретателя. Вероятно, разговор строился как устная импровизация, в ходе которой Пушкин развивал перед Гоголем сюжетные возможности, вытекаю щие изданной коллизии. Трудно представить, чтобы писатель, пред лагая сюжет большого произведения другому писателю, не прики нул, как бы он сам развернул интригу, столкнул характеры, постро ил некоторые эпизоды. Так же трудно представить себе психологически, чтобы Гоголь загорелся от двух-трех холодно ска занных фраз, — вероятно, имел место увлекательный разговор. Мы можем попытаться реконструировать некоторые его контуры. Трудно предположить, чтобы Пушкин говорил о темах, которые никог да до этого его не тревожили и к которым он, в той или иной форме, никогда не обращался в своем собственном творчестве: в разви тии художественных идей есть логика, и новая мысль, как правило, - трансформация некоего исходного инварианта. В этом смысле мно­гообразные сюжеты одного автора очень часто могут быть описаны как единый сюжет, выявившийся в некоторой сумме вариантов. Трудность состоит в том, чтобы сформулировать правила трансфор мации, которые позволят идентифицировать внешне весьма различ ные сюжеты. Следовательно, в замыслах Пушкина могли отложиться сюжетные моменты, которые фигурировали также и в рассказе о мертвых душах.

<...> Тема разбойника долго занимала Пушкина.

Вопрос о литературных корнях этой темы, с одной стороны, и о связи ее с социальными проблемами русской жизни и биографичес кими наблюдениями самого Пушкина - с другой... рассматривался в научной литературе достаточно полно.

Для нас сейчас достаточно отметить, что образ разбойника в сознании Пушкина шел рука об руку с фигурой не лишенного автобио графических черт персонажа высокого плана, представавшего в об лике то байронического героя, то петербургского денди, то преобра жаясь в дворянина XVIII столетия. Иногда эти два персонажа шли рядом в едином сюжетном развитии, иногда сливались в одну фигуру или- появлялись в результате раздвоения единого образа. В основе лежала романтическая типология характеров с ее разделением геро ев на разочарованных индивидуалистов, утративших жажду жизни, сочетающих безмерную гордыню с преждевременной старостью души, и кипящих страстями детей природы, слитых с диким и страстным народом, наивных, неукротимых, жестоких и простодушных. Первый легко принимал черты бунтаря, принадлежащего к вершинам обще ства и цивилизации, второй ассоциировался с мятежником из народ ной среды.

<...> В период работы над центральными главами «Евгения Оне гина» противопоставление это приняло характер: «петербургский денди — разбойник». Явный параллелизм между разбойником из бал лады «Жених» и Онегиным из сна Татьяны убедительно свидетель ствует о связи этих образов в сознании Пушкина. Однако если вспом нить, что ряд совпадений связывает эти два текста с третьим — «Пес нями о Стеньке Разине», то делается очевидным, что разбойник интересует Пушкина как фигура, связанная с бунтарскими возможно стями народа.

В период работы над последними главами «Евгения Онегина» Пушкин был увлечен романом Бульвера-Литтона «Пэлем, или При ключения джентльмена». Его увлекала фигура денди, однако бесспор но, что внимание его было привлечено и к тому, что в ходе сюжетно го развития в романе показывается соприкосновение сливок англий ского дендизма с героями уголовного мира, в результате чего вырисовывается проблема: «джентльмен и разбойник».

<...> На этом фоне возможна реконструкция некоторых замыс лов. Особенно существенны здесь замыслы «Романа на кавказских водах» и «Русского Пелама». Последние два близки к тому кругу идей, которые, видимо, отпочковались от онегинского ствола. Характерны они и тем, что тема «онегинский герой — разбойник» здесь орга нически переплетается с декабристской.

<...> В пушкинском замысле судьба «Русского Пелама» (позже Пелымова), проводя его через все слои современного ему общества, связывает с разбойником-дворянином Федором Орловым. Фигура эта, ключевая для замысла Пушкина, как ни странно, внимания исследо­вателей не привлекла.

Федор Федорович Орлов, брат А. Ф. и М. Ф. Орловых, — лицо историческое и личный знакомец Пушкина. Знакомство их произош ло в Кишиневе и имело близкий приятельский характер*.

__________________

Цявловский М. А. Книга воспоминаний о Пушкине. М.. 1931. С. 66 и след.

<...> Пушкин заинтересовался своим старым знакомцем не толь ко потому, что этот последний был отчаянная голова, один из самых отпетых «шалунов» в гвардии. Это был новый вариант занимавшего Пушкина типа дворянина-разбойника. После Дубровского — Шванвича Ф. Орлов был новым звеном в цепи пушкинских героев этого рода.

Однако у реального Ф. Орлова была одна особенность, резко выделявшая его в этом ряду: он был герой Отечественной войны 1812 г. и инвалид, потерявший в бою ногу. Пушкин знал его уже иг роком и гулякой с деревянной ногой.

Об обстоятельствах военной жизни Ф. Орлова нам известно сле дующее. Н. Н. Муравьев писал в своих записках: «Под Бородиным было четыре брата Орловых, все молодцы собой и силачи. Из них Алексей служил тогда ротмистром в конной гвардии. Под ним была убита ло­шадь, и он остался пеший среди неприятельской конницы. Обступив шие его четыре польских улана дали ему несколько ран пиками, но он храбро стоял и отбивал удары палашом; изнемогая от ран, он скоро бы упал, если б не освободили его товарищи, князья Голицыны, того же полка. Брат его Федор Орлов, служивший в одном из гусарских пол ков, подскакав к французской коннице, убил из пистолета неприятель ского офицера перед самым фронтом. Вскоре после того он лишился ноги от неприятельского ядра. Так, по крайней мере, рассказывали о сих подвигах, коих я не был очевидцам. Третий брат Орловых, Григо рий, числившийся в кавалергардском полку и находившийся при од ном из генералов адъютантом, также лишился ноги от ядра. Я видел, когда его везли. Он сидел на лошади, поддерживаемый под мышки казаками, оторванная нога его ниже колена болталась, но нисколько не изменившееся лицо его не выражало даже страдания. Четвертый брат Орловых, Михайла, состоявший тогда за адъютанта при Толе, также отличился бесстрашием своим, но не был ранен».

<...> Таким образом, когда Пушкин обдумывал план «Русского Пелама», собираясь ввести в роман Ф. Орлова, в его воображении вставал образ хромоногого, на деревянной ноге, разбойника — героя войны 1812 г.

Работа над «Русским Пеламом» совпадала с временем наиболее интенсивного общения Пушкина и Гоголя. В «Авторской исповеди» Гоголь рассказал о том, как Пушкин убеждал его приняться за обшир ное повествование «и в заключенье всего, отдал мне свой собствен ный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сю жет «Мертвых душ». Разговор этот мог происходить, вернее всего, осенью 1835 г. 7 октября того же года Гоголь, явно продолжая устную беседу, писал Пушкину, что он уже «начал писать Мертвых душ». Осень 1835 г. — это время, когда остановилась работа Пушкина над «Русским Пеламом». Можно предположить, что это и есть тот «сюжет» «вроде поэмы», который Пушкин отдал Гоголю, говоря, что он «дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество разнообразных характеров». Видимо, Пушкин не просто пересказы вал Гоголю (и уж тем более не читал по бумаге) дошедшие до нас пла ны «Русского Пелама» — он импровизировал на эту тему. В какой-то момент он мог вспомнить известный ему, согласно рассказу П. И. Бар тенева, случай мошенничества с мертвыми душами (такой случай был известен и самому Гоголю). По крайней мере авторитетное свидетель ство Гоголя недвусмысленно указывает, что сюжет, подаренный Пуш киным, не был для поэта мимолетным, только что пришедшим в голо ву замыслом. Однако никаких следов планов чего-либо более близкого к «Мертвым душам» в рукописях Пушкина не сохранилось. Между тем Пушкин всегда «думал на бумаге», и самые летучие планы его отлага­лись в виде рукописей. Рукописи же последних лет сохранились хоро шо, и таинственное исчезновение из них всяких следов «отданного» замысла само по себе нуждается в объяснении.

Гоголь, конечно, не собирался просто пересказать пушкинский сюжет своими словами: весьма интересны не только совпадения, но и несовпадения, позволяющие судить о глубине различий между твор ческим миром Пушкина и Гоголя. Наиболее тесное соприкоснове ние пушкинского замысла и гоголевского воплощения сохранилось в фигуре Ф. Орлова — капитана Копейкина. Образ Копейкина посте пенно приспосабливался к цензурным условиям, сначала в порядке автоцензуры, потом — в результате давления на автора требований цензора Никитенко. В этом отношении наибольший интерес пред ставляют ранние редакции. В них Копейкин сохраняет черты, сбли жающие его с Дубровским: Копейкин оказывается не просто атаманом разбойников, а главой огромного отряда («словом, сударь мой, у него просто армия [какая-нибудь]»). Особое место Копейкина в ряду разбойников — народных мстителей в литературе тех лет в том, что его месть целенаправленно устремлена на бюрократическое государ ство: «По дорогам никакого проезда нет, и все это, понимаете, соб ственно, так сказать, устремлено на одно только казенное. Если про езжающий по какой-нибудь, т. е. своей надобности — ну, спросит толь ко, зачем — да и ступай своей дорогой. А как только какой-нибудь фураж казенный, провиянт или деньги, словом, [можете себе пред ставить] все, что носит, так сказать, имя казенное, спуску никакого. Ну, можете себе представить, казне изъян ужасный».

Обращает на себя внимание, что во всем этом эпизоде нелепые обвинения, которые выдвигаются в адрес Чичикова, странные при менительно к этому персонажу, близко напоминают эпизоды «раз бойничьей» биографии Ф. Орлова в замыслах Пушкина: и тот и дру гой (один в воображении губернских дам, другой, по замыслу Пушки на, вероятно, отражающему некоторую реальность) похищает девицу. Деталь эта у Пушкина является одной из основных и варьируется во всех известных планах «Русского Пелама», она же делается основ ным обвинением губернских дам против Чичикова.

Каково же действительное отношение Чичикова к капитану Копейкину? Только ли странная ассоциация идей в голове почтмейсте ра города NN. упустившего из виду, что у Чичикова и руки и ноги — все на месте, оправдывает появление этого персонажа в «Мертвых душах»? Чичиков — приобретатель, образ совершенно новый в рус ской литературе тех лет. Это не означает, что у него нет литератур ных родственников. Проследим, какие литературные имена вспоми наются в связи с Чичиковым или какие ассоциации в поэме он вызы вает, не отличая пока серьезных от пародийных (пародийная ассоциация — вывернутая наизнанку серьезная).

1. Чичиков — романтический герой светского плана. Чичиков «готов был отпустить ей ответ, вероятно, ничем не хуже тех, какие отпускают в модных повестях Звонские, Линские, Лидины, Гремины»*. К этому же плану героя поэмы относится и письмо к нему неиз вестной дамы.

____________________

* Известны два русских стихотворения на эту тему: В. Туманского и А. Мерзлякова.

2. Чичиков — романтический разбойник: он врывается к Коро бочке, по словам дамы, приятной во всех отношениях, «вроде Ринальда Ринальдина». Он — капитан Копейкин, он же разбойник, бе жавший в соседней губернии от законного преследования, он же де латель фальшивых ассигнаций.

3. Чичиков — демоническая личность, он Наполеон, которого «выпустили» «С острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Рос сию будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.

Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сда ет на портрет Наполеона. Полицмейстер, который служил в кампа нию 12 года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигу ры Наполеон тоже, нельзя сказать, чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок».

4. Чичиков — антихрист. После уподобления Чичикова Наполе ону следует рассказ о предсказании «одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда, в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвес тил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепи и овладеет всем миром. Пророк за предсказание попал, как следует, в острог».

Если оставить пока в стороне последний пункт, то можно отме тить следующее: в образе Чичикова синтезируются персонажи, заве щанные пушкинской традицией: светский романтический герой (ва риант — денди) и разбойник. Причем уже Пушкин наметил возмож ность слияния этих образов в облике рыцаря наживы, стяжателя и демонического эгоиста Германна. Описание сходства Чичикова с Наполеоном — пародийная цитата соответствующего места из «Пи ковой дамы»: у Германна «профиль Наполеона»; «он сидел на окош ке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона».

Чичиков окружен литературными проекциями, каждая из кото рых и пародийна и серьезна: новый человек русской действительно сти, он и дух зла, и светский человек, и воплощенный эгоист, Германн, рыцарь наживы, и благородный (грабит, как и Копейкин, лишь казну) разбойник. Синтезируя все эти литературные традиции в од ном лице, он одновременно их пародийно снижает. Однако дело не ограничивается литературной пародией: Гоголь неоднократно под черкивал, что обыденное и ничтожное страшнее, чем литературное величественное зло. Чичиков анти-злодей, анти-герой, анти-разбойник, человек, лишенный признаков («ни толстый, ни тонкий»), ока зывается истинным антихристом, тем, кому предстоит завоевать весь свет. Он знаменует время, когда порок перестал быть героическим, а зло — величественным. Впитав в себя все романтические образы, он всех их обесцветил и обесценил. Однако в наибольшей мере он связан с Германном из «Пиковой дамы». Подобно тому как сущность Дубровского и утопизм этого образа раскрывались проекцией на Гри нева — Швабрина, с одной стороны, и Пугачева — с другой, Германн разлагался на Пелама и Ф. Орлова, начало культуры и начало денег, обмана, плутней и разбоя. Чичиков сохранил лишь безнадежную прозу авантюризма ради денег. И все же связь его с разбойником глубока и органична. Не случайно фамилия Копейкина невольно ассоциирует ся с основным лозунгом его жизни: «Копи копейку». Гимн копейке — единственное родовое наследство Чичикова: «Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в ка кой бы беде ты ни был. Все сделаешь и все прошибешь на свете ко пейкой». Видимо, именно ассоциация, вызванная звучанием фами лии (а Гоголь был на это очень чуток)*, привлекала внимание Гоголя к песням о разбойнике Копейкине.

_______________________

* Ср. этимологизацию фамилий Завалишина, Полежаева, Сопикова и Храповицкого (VI, 190) в связи с семантикой сна.

Песни о «воре Копейкине» в за писях П. В. Киреевского были известны Гоголю. Вполне вероятно, что хотя достоверных сведений об атамане Копейкине не было ни у собирателей, ни у Гоголя, однако Гоголю могла быть известна устная легенда о солдате Копекникове (конечно, искаженная при записи на французском языке фамилия «Копейкин»), который сделался разбой­ником «поневоле», получив от Аракчеева отказ в помощи и отечес кое наставление самому позаботиться о своем пропитании.

Герой народных песен разбойник Копейкин, солдат «Копекников», прогнанный Аракчеевым, Ф. Орлов — инвалид-герой 1812 г., сделавшийся разбойником, сложно влились в образ капитана Копей кина. Существенна еще одна деталь отношения Копейкина к Чичико ву: Копейкин — герой антинаполеоновских войн и Наполеон — две антитетические фигуры, в совокупности характеризующие героико-романтическую эпоху 1812 г. Синтез и пародийное измельчание этих образов порождают «героя копейки» Чичикова. <...>

Синтетическое отношение Чичикова к предшествующей лите ратурной традиции не отменяет, однако, принципиальной новизны этого характера. Чичиков задуман как герой, которому предстоит грядущее возрождение. Способ мотивировки самой этой возможнос ти ведет нас к новым для XIX в. сторонам гоголевского художествен ного мышления. Злодей в просветительской литературе XVIII в. со хранял право на наши симпатии и на нашу веру в его возможное пе рерождение, поскольку в основе его личности лежала добрая, но извращенная обществом Природа. Романтический злодей искупал свою вину грандиозностью своих преступлений, величие его души обеспечивало ему симпатии читателя. В конечном счете, он мог ока заться уклонившимся с пути ангелом или даже мечом в руках небес ного правосудия. Гоголевский герой имеет надежду на возрождение потому, что дошел до предела зла в его крайних — низких, мелочных и смешных — проявлениях. Сопоставление Чичикова и разбойника, Чичикова и Наполеона, Чичикова и антихриста делает первого фи гурой комической, снимает с него ореол литературного благородства (параллельно проходит пародийная тема привязанности Чичикова к «благородной» службе, «благородному» обращению и пр.)*. Зло дает ся не только в чистом виде, но и в ничтожных его формах. Это уже крайнее и самое беспросветное, по мнению Гоголя, зло. И именно в его беспросветности таится возможность столь же полного и абсо лютного возрождения. Такая концепция связана органически с хрис­тианством и составляет одну из основ художественного мира «Мерт вых душ». Это роднит Чичикова с героями Достоевского.

__________________

* То, что герои этого плана вступают в борьбу с Золотом, стремясь подчинить его, придает им еще один признак — рыцарства. Это качество имеет тенденцию раздваи ваться на рыцаря — Дон Кихота (Костанжогло, Штольц) и Барона из «Скупого рыца ря». Через Плюшкина этот последний также сопоставлен с Чичиковым.